3. ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ

А. Т. Комарова (Комарова Александра Тимофеевна (?-не ранее 1938)-дочь сестры Шишкина, Е. И. Комаровой. Родилась в Уфе, с детства обнаружила влечение к искусству. С конца 1880-х гг. жила в семье Шишкина в Петербурге. Училась у Шишкина и в Академии художеств. Впоследствии давала уроки рисования и живописи. Статья ее о Шишкине была опубликована в петербургском литературном журнале «Книжки Недели» (1899, ноябрь, с. 7-35 и декабрь, с. 42-68). Эта статья приводится по журнальной публикации почти целиком (см. примеч. 16). Рукопись статьи хранится в НБА АХ СССР, ф. 39, оп. 1, ед. хр. 29, лл. 7-81. Далее в примечаниях при цитировании этой рукописи архивный шифр опускается.). ЛЕСНОЙ БОГАТЫРЬ-ХУДОЖНИК

«Если дороги нам картины природы нашей дорогой и милой родины Руси, если мы хотим найти свои истинно народные пути к изображению ее ясного, тихого и задушевного облика, то пути эти лежат и через ваши смолистые, полные тихой поэзии леса. Корни ваши так глубоко и накрепко вросли в почву родного искусства, что их ничем и никогда оттуда не выкорчевать!»

Так писал в 1896 г. наш знаменитый художник В. М. Васнецов (Письмо В. М. Васнецова не обнаружено.) другому нашему художнику, И. И. Шишкину, и всякий знакомый с русской живописью, конечно, согласится, что г. Васнецов сумел в нескольких словах дать полную характеристику значения Шишкина в истории русского искусства. Это значение определяется не только абсолютными достоинствами его картин, но также и тем, что он был инициатором, впервые дерзнувшим сказать, что русская природа тоже достойна кисти художника...

До него думали иначе, до него русские пейзажисты полагали, что только итальянские и швейцарские виды достойны изображения на полотне; так что даже и в тех редких случаях, когда художники брались за изображение русских местностей, русская природа итальянизировалась, подтягивалась под идеал итальянской красоты.

Шишкин внес струю реализма в русский пейзаж, он положил начало правдивому изображению нашей природы, лишенной роскоши и блеска южных стран, но полной тихого и спокойного величия. Специальностью Шишкина был лес; по правдивое реальное отношение к одному из элементов русской природы положило начало вообще правдивому, реальному русскому пейзажу.

И. И. Шишкин (мой дядя) сознавал, что его биография, история зарождения и развития его реалистических стремлений, характеристика лиц, в кругу которых прошли его ученические годы,- что все это имеет несомненный общественный интерес; поэтому он давно уже начал писать заметки и собирать материал для своей биографии; но, зная, что сам он никогда не выполнит этой задачи, он не раз говорил мне: «Ты должна сделать это». Исполняя его волю, я и приступила к составлению подробной и обширной биографии И. И. Шишкина, которая появится в будущем отдельной книгой. (В рукописном тексте начало статьи изложено иначе: «Разбирая зимой 1897 г. бумаги покойного дяди Ив[ана] Ив[ановича] Шишкина, я нашла несколько листочков, где было написано: «Елабуга, первые впечатления, краски от ворот, Казань, гимназия» и т. д., разные события из его жизни до поездки за границу. Оказалось, что он это написал для Ив[ана] В[асильевича] Волковского, вместе с которым когда-то хотел писать свою автобиографию. «Теперь это должна ты написать, сказал он мне, я, конечно, буду тебе только рассказывать, а уж ты там пиши, как хочешь». И он начал объяснять мне содержание «китайской грамоты», как мы ее называли за едва намеченные слова, но он успел разобрать только ее половину. После его смерти я решила исполнить его желание, пока в моей памяти и у других еще живы его рассказы и случаи, бывшие с ним, и написать не литературную биографию, а простую и правдивую летопись его жизни» (лл. 6-7). «Китайской грамотой» Комарова называет наброски биографии Шишкина, хранящиеся там же, где и рукопись статьи, - лл. 1-5.

Задуманная и начатая Л. Т. Комаровой подробная биография Шишкина так и не была ею завершена. Рукопись хранится в ЦГАЛИ, ф. 719, оп. 1, ед. хр. 54.) Но я полагала, что сверх книги, которая выйдет не так скоро и которая попадет в руки только ограниченного круга читателей, полезно написать небольшую статью, при помощи которой можно ознакомить широкий круг читателей с одной из характернейших личностей, способствовавших зарождению русского искусства. [...]

И. И. Шишкин родился 13 января 1832 г. в Елабуге, в многочисленной и небогатой купеческой семье. Его отец считался в своем городе ученым человеком и хотел, чтоб его сын получил по возможности хорошее образование, почему сначала, кроме уездного училища, посылал его к разным учителям, а в 1844 г. отвез в Казанскую гимназию. (В рукописи далее следует выпущенный в журнальной статье текст: «У мальчика рано начала пробуждаться любознательность, и отец, к которому он обращался с вопросами, всегда ему все объяснял и рассказывал, давал ему книги - все больше серьезные научные сочинения и журналы, - так что И[ван] И[ванович] с ранних лет получил иптерес ко всевозможным разнородным предметам науки и жизни, что навсегда оставалось его отличительной чертой» (л. 8).) Сверх любви к чтению Иван Иванович с ранних лет обнаружил страсть к рисованию, и всю бумагу, которая ему попадалась под руку, покрывал рисунками и изображениями того, что видел дома и в училище. Поступив в гимназию, он встретил там нескольких товарищей, с которыми мог не только устраивать себе развлечения в бурсацком вкусе, как, например, выходить на кулачные бои, но и рисовать и рассуждать об искусстве. Однако тогдашняя гимназия, с ее узкой формалистикой, до такой степени не соответствовала стремлениям и наклонностям молодого Шишкина, казалась ему так нестерпима, что, возвратись на лето 1848 г. в Елабугу, он объявил родным, что в гимназию больше не вернется, чтобы не сделаться чиновником, чего он боялся всю жизнь. Отец не стал настаивать, и «Ваничка» был водворен в верхнем этаже родительского дома.

Освободившись от обязательных занятий, Иван Иванович с жаром предался рисованию. Когда только позволяла погода, он, обыкновенно с утра, забирался куда-нибудь за город и целые дни бродил по замечательно красивым окрестностям Елабуги, зачерчивая и, главное, наблюдая, усваивая себе ту природу, которой он оставался верен всю жизнь и к которой постоянно, до последнего времени возвращался в своих картинах. Дома он казался дикарем, нелюдимым, постоянно сидел у себя в комнате, где из окон открывался чудный вид на прибрежные луга и закамские леса. Он всегда был недоволен, когда нужно было принимать участие в каком-нибудь семейном торжестве или визите. С самого начала, когда он отказался вернуться в гимназию, от него потребовали участия в делах семьи: там все работали, и семнадцатилетний юноша не мог быть оставлен в бездействии. Отец начал посылать его вместо себя или старшего сына по коммерческим делам, но скоро все должны были убедиться, что их «Ваничка» не способен исполнять даже простые поручения; он все путал, его обманывали и обсчитывали самым невозможным образом.

Мать он приводил в отчаяние своей непригодностью к делу; она в насмешку прозвала его «арифметчиком-грамматчиком» и восставала против того, что он постоянно сидел за книгами или за пачкотней бумаги. Старший брат тоже вооружался против младшего, не видя с его стороны никакой помощи и иногда даже краснея за него перед знакомыми, когда Иван Иванович захлопывал свою дверь перед их носом или отвечал бранью на предложение ехать наряженным в гости. Отец не приписывал неудачи сына его нежеланию работать; он видел, что тот всегда чем-нибудь занят, и не раз удивлялся его быстрому соображению и памяти; но и Иван Васильевич привык соединять ум с практичностью и потому также не мог понять сына. Чтобы не сердить мать Иван Иванович рисовал тихонько, по ночам, с сальной свечкой, и иногда так увлекался, что однажды, в 1850 г., срисовывая глаза из отцовской книги с рисунками частей лица, он не мог понять, почему ему было так жарко, и только обратив внимание на красный свет, разлитый в комнате, бросился к окну и, отдернув занавеску, увидал, что дом их соседа весь в огне.

В этом пожаре, уничтожившем почти весь город, погибли почти все первые рисунки Ивана Ивановича, так же как и его скульптурные произведения из местного камня. При отстройке нового дома Иван Иванович оказался незаменимым, умея все сделать удобно, крепко и красиво, и этим поднял немного свою репутацию, как дома, так и в обществе. Своих занятий он не оставлял; его художественное развитие все шло вперед, и в это время у него вырабатывались взгляды на искусство и художника, которых он держался до смерти. Он имел тогда время вдуматься в каждую прочитанную статью, отдать себе отчет в каждом вопросе, который в ней поднимался. Все, что ему нравилось, что казалось достойным сохранения в памяти, он переписывал в тетради, (Одна из этих тетрадей, начатая позже чем указывает Комарова - 18 июня 1852 г.,- озаглавлена «Заметки о живописи» (НБА АХ СССР, ф. 39, оп. 1, ед. хр. 2).) и, просматривая их, видишь, что его всегда тянуло больше всего к изображению картин природы, в стихах и в прозе. Тут переписаны биографии разных художников, из биографии Брюллова, например, он усвоил его требование от учеников постоянно заносить в свои альбомы все, что обращает па себя их внимание. Много встречается записанных изречений, из которых становится ясным и тогдашнее представление его о художнике и его задачах; «Гений искусства требует, чтобы ему была посвящена вся жизнь художника, сосредоточенная сама в себе для того, чтобы выразиться в полной силе творчества». (В рукописи далее следует: «Видно, что тогда уже у него сложился взгляд на служение искусству, который потом Крамской высказал евангельскими словами: оставь отца Твоего и мать Твою и иди за мной» (л. 11). Комарова не точно приводит запись, сделанную Шишкиным. В его тетради фраза начинается словами: «Гений искусства зреет в глубине науки; он требует» (НБА АХ СССР, ф. 39, оп. 1, ед. хр. 2, л. 13).) «Посвятить себя живописи - значит отказаться от всяких легкомысленных занятий жизни». (В рукописи далее следует: «Изображение всего, что имеет жизнь, есть главная трудность искусства». «Изящные искусства ведут ко всему прекрасному, искреннему, благородному - ко всему, что зовется надеждою, советом и утешением». «Художник должен быть творцом, а не фантазером» (л. 11). Комарова приводит не полностью запись Шишкина. В тетради 1852 г. она закапчивается словами: «в исполнении данных ему поручений» (НБА АХ СССР, ф. 39. оп. 1,. ед. хр. 2, л. 18).) Сам художник, по его тогдашнему воззрению, должен быть высшим существом, живущим в идеальном мире искусства и стремящимся только к усовершенствованию. «Свойства художника: трезвость, умеренность во всем, любовь к искусству, скромность характера, добросовестность и честность». (В рукописи далее следует: «Все эти правила вошли тогда в плоть и кровь - с годами жизнь, конечно, сгладила многое, но общий взгляд на искусство и природу остался тот же, и впоследствии, когда началась художественная деятельность, - взгляды оказались настолько сформированными, что могли противостоять тогдашнему направлению школы и Академии» (л. 12).)

Внутренняя жизнь Ивана Ивановича, однако, так мало соответствовала тому, что происходило вокруг него, что временами на пего нападало отчаяние, сомнение в своих стремлениях, поддержку которым он видел только в книгах и не находил в действительной жизни. Домашние дрязги, городские сплетни были ему противны, а когда молодость брала свое и хотелось с кем-нибудь поговорить, он охотнее обращался к простым людям. Однажды разговорился он с плотником, который у них работал, и тот начал рассказывать о Петербурге и Академии художеств, где он когда-то бывал; конечно, он немного мог сообщить Ивану Ивановичу и только раздразнил его описанием здания Академии и пр.

В 1851 г. в Елабугу были выписаны из Москвы живописцы, расписывать иконостас в соборной церкви. Иван Иванович едва дождался их и, конечно, сейчас же свел с ними знакомство. Иконописец Осокин был очень польщен таким вниманием сына одного из самых влиятельных людей в городе, старался чем мог помочь молодому человеку, к которому почувствовал искреннее уважение за его рисунки и восторженное поклонение искусству, давал ему краски, кисти, учил всему, что знал сам, и даже потом, когда Иван Иванович жил в Москве, он старался всегда поддерживать его бодрость и не допустить в нем сомнения в своих силах. (Осокин Иван Афанасьевич (?) - учился в Строгановской рисовальной школе в Москве. Был знаком с Шишкиным еще в 1850 г., о чем говорит написанный в то время Осокиным портрет будущего художника. Вскоре после поступления Шишкина в Московское училище живописи и ваяния Осокин писал ему: «Любезный друг Иван Иванович! Желаю Вам доброго здоровья и в делах счастливого успеха. Я надеюсь, что Вы в рисовке много теперь успели, но только Вы пишете, что меняете склонность к ландшафтам, что хорошо. Но, подумайте сами хорошенько, что повыгодней. Если к исторической живописи привыкать, по-моему, лучше, потому что, хотя и не быть знаменитым художником, можно жить хорошо и иметь более дела, а ландшафты мало принесут пользы в посредственном искусстве. Дай бог, чтобы быть Вам по ландшафтам Айвазовским, по перспективе Шухвостовым, а по историческим картинам Новаковичем... Вы... должны непременно выучиться и доказать родным и знакомым, что не попусту ездили, не давать себя в насмешку другим, а показать себя твердым, что захотел и выучился, и будет пример другим и для себя приятным воспоминанием прежней жизни, то есть теперешней бедственной. Я к Вашему тятеньке хожу часто и уверяю, что Вы выдержите... курс ученья и [не] посрамите себя и готов быть порукой за Вас. Еще скажу Вам, что па обратном пути из Москвы в Казань купил бюстов или гипсов: Похищение Прозерпины в 3-х фигурах, еще Геркулеса и еще анатомию - большие фигуры и славно сделаны и теперь рисуем все с них. Эстампов много у меня еще новых. Теперь вся паша квартира настоящий класс» (ОР ГПБ, ф. 861, ед. хр. 20).)

Рассказав же ему о Московском училище живописи и ваяния, Осокин сделал цель Ивана Ивановича более достижимой, так как Москва была не так далека и чужда, как Петербург. Высказывая свои мечты, Иван Иванович встречал самое горячее сочувствие, особенно когда перед Осокиным стоял сосуд с живительной влагой и они вместе пили за будущие успехи.

Эти первые возлияния скоро сделались известны в доме Шишкиных, произошли объяснения, и когда выяснилось, что Иван Иванович тоже хочет быть художником,- отчаянию матери не было пределов: «Никогда еще в роду Шишкиных не было художника!» - воскликнула она, поднимая руки к образам. Все его уговаривали, по Иван Иванович стоял па своем. Видя страстное желание сына посвятить себя искусству, отец начал думать, что, может быть, он и действительно пробьет себе дорогу и будет вторым Брюлловым, и, наконец, согласился отпустить его. Осенью 1852 г. Иван Иванович распрощался с родительским домом и выехал со своим зятем Стахеевым в Москву после трех лет бездействия и приготовления к трудовой жизни.

Москва поразила Ивана Ивановича своим величием и обширностью; шум, говор, езда на улицах совсем ошеломили одичавшего юношу. Первое посещение Училища живописи и ваяния, где была в то время выставка картин Айвазовского и Лагорио, произвело на Ивана Ивановича неизгладимое впечатление; он в первый раз увидел картины масляными красками, притом картины, о которых говорила тогда вся Европа. Оба художника были пейзажистами, и не мудрено, что под их впечатлением у него явилась мысль, что если так хороши на картинах горы и море, то чем же хуже наши леса и поля? И он живо представлял себе тот или другой мотив родной природы, которую он хорошо знал и на которую не мог налюбоваться. Когда же потом в Училище он увидал картины Калама - его будущая деятельность была решена; сюжеты Калама оказались ближе к его сердцу, он увидел, что лес и заброшенные ручьи имеют право на передачу и могут быть так же удивительно хороши на полотне.

В августе 1852 г. Иван Иванович поступил в Училище. Большинство учеников были люди, не получившие никакого образования; общих интересов, кроме классных, не было никаких, в классах же царствовала рутина; пьянство было ужасное, (А. Т. Комарова здесь несколько противоречит сама себе. Ведь вскоре, рассказывая об интересах и занятиях Шишкина и его друзей, она рисует иную картину их времяпрепровождения в том же самом училище.) бедность почти общая, ученики питались главным образом в лавочке, находящейся под Училищем, где Иван Иванович, получавший из дома очень немного, питался иногда по целым неделям хлебом с патокой.

На товарищей он производил впечатление очень скромного малого, держался в стороне от буйной компании и удивлял всех только своей работой. Его костюм и сильная медведеобразная фигура заставили даже товарищей, привыкших ко всяким костюмам, прозвать его «семинаристом». В скором времени этот семинарист удивил всех своими успехами, быстро проходя гипсовые классы один за другим. В гипсах он никогда не мог постичь красоту, которую его учили в них видеть, и старался скорее, прилежнее их рисовать, чтобы только от них отделаться, хотя впоследствии некоторые снимки ему и нравились. На этом первом впечатлении он основал потом свое мнение, что юношу-пейзажиста, видевшего только природу, нельзя сажать сразу за рисование с гипсов, которые вначале представляются ему только какими-то странными формами. (В журнальную статью не вошел важный для понимания взглядов молодого художника текст, имеющийся в рукописи: «В своих альбомах он продолжает писать разные заметки, девизом его тогда было: «Образование, труд, любовь к занятиям». Далее идут изречения об «изящном искусстве», как видно, слышанные им в школе, и рисунки на античные темы, которые скоро сменяются рисунками с натуры и его собственными мыслями, как: «Одно только безусловное подражание природе может вполне удовлетворить требованиям ландшафтного живописца и главнейшее для пейзажиста есть прилежное изучение натуры - вследствие сего картина с натуры должна быть без фантазии». «Природу должно искать во всей ее простоте - рисунок должен следовать за ней во всех ее прихотях формы». «Правилом и законом художнику при изображении природы служит выбор» (л. 15).)

Как ни слабы первые пейзажи Ивана Ивановича, но в них уже видно умение взять натуру, художественный вкус. На всех классных рисунках с гипсов вся подкладка была изрисована пейзажами, которые удивляли товарищей, и мало-помалу вся школа узнала, что Шишкин рисует такие виды, какие еще никто до него не рисовал: просто иоле, лес, река, а у него они выходят так красиво, как и швейцарские виды. Этим рисункам начали подражать, а когда в школу поступил Гине и также начал рисовать пейзажи, последователей им нашлось много. Иван Иванович быстро сошелся со многими из товарищей, и они образовали кружок раскольников. Ближайшими его друзьями были: Гине, Ознобишин, Седов, К. Е. Маковский, Борников, Колесов, (Колесов Алексей Михайлович - живописец. Портретист. Учился в Московском училище живописи и ваяния. В 1856 г. получил звание свободного художника, в 1876 г.- классного художника третьей степени.) Перов и др. Все они постоянно были вместе, постоянно спорили друг с другом, отстаивая свои взгляды; вечером собирались к кому-нибудь, рисовали и читали, и в этих спорах и чтениях книг по искусству, где они искали ответы на занимавшие их вопросы, они получили свое развитие. Читали очень много, и хотя книги покупались у Варварских ворот, но все более или менее замечательное в искусстве и литературе тот же час доставалось и прочитывалось. Товарищи передавали друг другу свои познания, никакое явление жизни не проходило для них бесследно, и в Иване Ивановиче развилась та необыкновенная наблюдательность, которая потом составляла важную черту в его характере. На этих вечерних собраниях будущие русские художники покончили с классицизмом и при взаимной поддержке могли дать отпор классическому направлению школы. Число их сторонников все увеличивалось, так что вскоре почти вся школа разделилась на два лагеря, споры между которыми иногда кончались даже дракой. Пока же решались будущие судьбы русского искусства, Иван Иванович и другие не выпускали карандаша из рук рисуя товарищей, карикатуры или пришедшие в голову мотивы. Здесь строго, глазами соперников, оценивались свои работы; Шишкин, Маковский, Гине, Перов и др. не уступали друг другу, работали вперегонку и крупными шагами шли вперед.

Из профессоров Московской школы только один Мокрицкий имел на Шишкина большое влияние, которое продолжалось даже после перехода его в Академию. (В рукописи далее следует: «Я, пишет И[ван] И[ванович]. первый в то время из пейзажистов начал рисовать с натуры, и первые мои 10 рисунков заслужили общую похвалу и ходили по рукам разных покровителей и ценителей, также и преподавателей. Они же уговаривали меня бросить пейзаж как низший род живописи и заняться исторической живописью и были недовольны за то что многие из учеников тоже стали рисовать пейзажи, животных и пр., что, по их мнению, было потерей времени; в изучении античного гипса они видели ключ к искусству. Единственный из преподавателей, человек образованный, любивший природу и искусство, был А. Н. Мокрицкий - ему я и многие обязаны правильным развитием любви и понимания искусства» (л. 17).) Любимые ученики Мокрицкого постоянно бывали у него, и он говорил с ними об искусстве, рассказывал об Италии, вне которой он сам не признавал пейзажа, хотя эта последняя его идея и не нашла отклика в душе его слушателей.

В первый год Шишкин с товарищами начали зарисовывать па улицах старинные церкви, разные сценки, потом их прибежищем сделались Сокольники, тогда чудесный, живописный лес. (В рукописи далее следует: «В их работах главное внимание было обращено на рисунок; по совету Мокрицкого И[ван] И[ванович] перерисовал все коллекции Ландези и Куанье, скопировал также все рисунки Штернберга» (л. 18).) На следующий год Иван Иванович, выбившись из детской неумелой манеры, начал переносить на бумагу и холст каждый листок, гоняясь за каждой «прихотью формы» природы, не обращая внимания на краски, так что его этюды и картины того времени могут называться рисунками в красках. Работал он без устали, иногда дни и ночи, рисовал в один день то, что другие делали в неделю. По дороге на этюды не пропускалась ни одна интересная фигура, ни дерево, ни корова - сейчас же все зачерчивалось в книжечку. В Сокольниках они проводили целые дни, ходили также в Останкино, в Свиблово, несколько раз в Троице-Сергиеву лавру.

На лето Иван Иванович ездил домой, и в первый же раз приехал туда совсем другим человеком; все домашние и знакомые заслушивались ого рассказов и удивлялись перемене, происшедшей в нем. Иван Васильевич начал гордиться сыном, хотя и смущался его работами, сомневаясь, что и в пейзаже можно далеко уйти и много сделать. Весь день, по обыкновению, Иван Иванович пропадал в лесу, но не бродил по-прежнему, а писал и рисовал и после каждой поездки привозил массу этюдов и рисунков. (В рукописи далее следует: «Успехи Шишкина к концу прожитого им в Москве были неоспоримы, все товарищи уже стали подумывать об Академии, к которой они относились тогда с благоговением. В [18]55 г. между товарищами было решено, что И[ван] И[ванович] и еще два ученика съездят в Петербург, чтобы все там разузнать и осмотреть. Путешественники отправились зимой, в товарном вагоне, за три рубля, в Петербурге пробыли недолго, но были в Академии, на выставке и в музее, и И[ван] И[ванович] совсем растаял от виденных им там пейзажей. Они разузнали условия петербургской жизни и, вернувшись, сообщили все товарищам, из которых И[ван] И[ванович] первым перебрался совсем в Петербург в 1856 г.» (л. 19).)

В 1856 г. Шишкин переехал в Петербург. [...] (Пересказ отдельных писем, сделанный Комаровой, или приводимые ею выдержки из дневника и писем, публикуемых в настоящем сборнике, опускаются.) Вскоре по приезде он простудился, заболел, должен был пропустить несколько классов и получил дурной нумер за рисунок, что сразу охладило его рвение, и хотя потом и начал получать хорошие №№ за рисунки, но перестал стараться в классах. (В рукописи имеется продолжение этой фразы: «В Академию И[ван] И[ванович] ходил только до приезда товарищей».) Ему все больше и больше надоедало рисование с натурщиков. Как и в Москве, с первыми теплыми днями он отправился рисовать окрестности.

Вот что говорит Иван Иванович о своем пребывании в Академии: «Перейдя в Академию, я три месяца порисовал в натурном классе и бросил; поступил к профессору Маркову, (Марков Алексей Тарасьевич (1802-1878)-живописец. Автор исторических картин. С 1842 г. - профессор и член Совета Академии художеств, преподавал в ней до 1872 г.) но он обругал меня за пейзаж и послал к С. М. Воробьеву (По-видимому, Комарова неточно приводит слова Шишкина, который был в классе С. М. Воробьева уже спустя месяц после поступления в Академию художеств (см. примеч. 1 к письму 5).) - художнику и учителю бездарному; во все время пребывания моего в Академии от него ничем не пользовался и не научился. (Судя по письмам Шишкина к родителям, отношение его к Воробьеву и взаимоотношения с ним были иными.) Являлись мы обыкновенно раз в год на эказмен этюдов и рисунков с натуры - до нас прежде обычая этого не было; нам давали медали и награды; не зная лично ничего, мы не знали, за что нас хвалили и порицали».

Наставником их кружка еще много лет оставался Мокрицкий; он переписывался с ними, их картины и рисунки посылались в Москву па его критику. [...]

По приезде в Петербург Шишкин и его товарищи первое время совсем сжались, уничтожались перед именами, блиставшими тогда в Академии, но вскоре почти все они начали отличаться, чем вызвали недовольство в питерцах, скоро перешедшее во вражду с москвичами.

В общих чертах жизнь в Академии походила на жизнь учеников московской школы: те же кутежи, кончавшиеся иногда даже участком, такое же молодечество и глупые выходки, возможные только в то время. Кружок москвичей имел общие всем недостатки, но Иван Иванович много работал и скудость средств не позволяла ему так предаваться кутежу, как предавались другие. Для летних работ ему был назначен Лисий Нос, где он и прожил все лето с Волковским, Джогиным и Гине. Там они оставались до ноября (А. Т. Комарова допускает неточности: 1. Гине не мог быть летом 1856 г. вместе с Шишкиным в Лисьем Носу, так как учился еще в Московском училище живописи и ваяния (см. Переписка, письмо 7). Эта неточность встречается и в искусствоведческой литературе о Шишкине. 2. Из Лисьего Носа в Петербург Шишкин вернулся не в ноябре, а в сентябре 1856 г.) - из-за неимения денег - голодали и холодали, но в веселой компании нужда не казалась страшна - они все потом с удовольствием вспоминали это голодное время. Экзамен в этом году был отложен с сентября на март, так что вся зима прошла для Ивана Ивановича в тревожном ожидании; неизвестность вызвала у его родных новые уговоры вернуться к ним. Это очень расстраивало его. Он едва дождался 19 марта 1857 г., когда, наконец, он мог в пылу радости известить родителей, что «удостоился первой академической награды» [...]

Иван Иванович получил ее через посредство своего профессора Воробьева и послал родителям, в глазах которых эта медаль бесповоротно решила участь Ивана Ивановича как художника.

В следующем году Шишкин писал родным о своих рисунках карандашом: «Эти рисунки так сделаны, что профессора удивились, пришли в восторг» [.. .] (А. Т. Комарова ошибается, говоря, что это было в следующем году после получения Шишкиным малой серебряной медали. На самом деле рисунки Шишкина были отмечены в декабре того же года.)

Картина в этом году оказалась неудачной, и Иван Иванович был в большом горе, но эта неудача только придала ему энергии, оправдавшей надежды профессоров, что он будет заниматься вдвое, чтобы догнать товарищей. На лето ему был назначен Валаам, куда он ездил следующие три года по окончании академии.

Монахи сначала встретили Шишкина, Каменева, Феддерса (Феддерс Юлий Богданович (Иванович) (1838-1909)-живописец. Пейзажист, работал также в области портрета. Учился в Академии художеств с 1856 г. С 1874 г. - классный художник первой степени, с 1880 г. - академик. Преподавал.) и Гине не особенно дружелюбно, чему причиной был Пискунов, который там жил летом 1857 г. и позволял себе разные издевательства над монахами, бранил их и рассказывал про них разные анекдоты. Монахи сперва терпели, но потом пришли к нему, взяли его под руки, привели в общее собрание и начали отчитывать раба божьего от нашествия злого духа, после чего Пискунову оставалось только уехать из монастыря. Теперь вновь приехавшие ученики быстро сделались любимцами монахов, как только те поняли, что эти люди совершенно другие. Для Ивана Ивановича Валаам «девственно новый, суровый и величавый» был просто откровением, наложившим печать на всю его дальнейшую деятельность, изобилие воды в лесу, вековые сосны на скалах до последнего времени остались его любимыми мотивами.

Тамошняя жизнь пришлась ему как нельзя более по сердцу; даже постный, но изобильный и разнообразный