МАСТЕР ЛЕСНОГО ПЕЙЗАЖА

В предлагаемый вниманию читателей сборник включены переписка И. И. Шишкина, его дневник, высказывания современников о художнике. Собранные воедино материалы, многие из которых публикуются впервые, приближают к нам образ одного из самых крупных русских пейзажистов второй половины прошлого столетия и позволяют ощутить своеобразие его незаурядной личности. Наполненные живым дыханием времени, они доносят до нас мысли и чувства художника, показывают его в повседневном творческом труде, в общении с людьми, содержат многочисленные биографические факты.

Основой сборника является переписка Шишкина, охватывающая в целом почти полувековой период его жизненного пути. Половина всех писем принадлежит самому художнику. Они значительно расширяют представление о его нравственном облике, творческих позициях и общественных взглядах; помогают - порой по самым мельчайшим штрихам, по самым разнообразным деталям - проследить за процессом духовного становления, за развитием таланта пейзажиста, в какой-то мере проникнуть в его творческую лабораторию. Некоторые письма позволяют исправить допущенные в искусствоведческой литературе фактические неточности. Так, в частности, сделанная на одном из писем Шишкина пометка его отца: «1832-го января 13 в среду родился наш Иван» (письмо № 23) опровергает дату рождения художника - 1831 год, встречающуюся порой и до сих пор в некоторых искусствоведческих изданиях. По письмам можно установить и то, что в 1864 году Шишкин был в Париже, что вызывало сомнение у ряда исследователей. Или, например, до последнего времени утверждалось, что А. В. Гине находился вместе с Шишкиным в Лисьем Носу, но одно из писем противоречит этому.

Шишкин не любил переписываться, неоднократно в этом признавался и прибегал к письмам чаще но необходимости. Однако в отдельные периоды жизни - вдали от родных и друзей - он писал больше, чем многие другие художники. Его письма читаются легко, они отличаются живостью и непосредственностью изложения, безыскусственным языком. Это же присуще впервые опубликованному дневнику Шишкина, который наиболее ценен тем, что в нем нашли отражение идейно-эстетические взгляды молодого художника.

Широк и интересен круг людей, с которыми переписывался Шишкин. Находясь в гуще художественной жизни своего времени, он сблизился со многими представителями русской интеллигенции - видными живописцами, главным образом передвижниками, известными издателями, коллекционерами. Наряду с ними, среди писавших Шишкину встречаются и основательно забытые художники, преимущественно его друзья ученических лет. Как и Шишкин, они шли по пути демократизации русского искусства, и каждый внес посильную лепту в его историю.

Большое количество писем Шишкина относится к периоду его ученичества. Всегда очень почтительные и, как правило, пространные, они адресованы родителям. Среди них самым ранним является письмо из Москвы, написанное Шишкиным в январе 1856 года по окончании занятий в Московском училище живописи и ваяния и накануне переезда в Петербург для поступления в Академию художеств. Оно полно «сладких воспоминаний» о родном доме и, как многие ранние письма, приоткрывает внутренний мир начинающего художника. Перед нами предстает еще несколько наивный, но в то же время серьезный рассудительный молодой человек, настойчивый в достижении цели.

Лишь двадцати лет, в 1852 году, переступил Шишкин порог Московского училища. Не легко далось ему преодоление устоев патриархальной семьи, противившейся (за исключением отца) стремлению юноши стать художником. Отголосок долго не утихавших из-за этого споров находим мы в переписке Шишкина с родными. О том же живо рассказывает А. Т. Комарова в статье «Лесной богатырь-художник».

Человек исключительного трудолюбия, Шишкин занимался с настоящим упоением, с радостью и порой даже с ожесточением. «Художник и ученый совершенствуются до конца своих дней», - написал он на одном из рисунков, («Крестьянка с котомкой за спиной» (ГРМ).) сделанном в Московском училище. А в относящейся к тому же времени тетради Шишкина, названной «Заметки о живописи», мы находим такое изречение: «Гений искусства требует, чтобы ему была посвящена вся жизнь художника, сосредоточенная сама в себе, для того, чтобы выразиться в полной силе творчества». («Крестьянка с котомкой за спиной» (ГРМ). с. 299 настоящего издания). Художник казался ему «существом, живущим в идеальном мире искусства и стремящимся только к усовершенствованию», («Крестьянка с котомкой за спиной» (ГРМ).) а живопись он называл «живой беседой души с природой и богом» (№ 17). Такие отвлеченно-романтические представления Шишкин черпал главным образом из прочитанных в юности книг и журнальных статей по вопросам искусства.

Из всех видов живописи он предпочитал пейзаж. «...Пейзажист - истинный художник, он чувствует глубже, чище»,- писал он несколько позже в дневнике. «...Природа всегда нова... и всегда готова дарить неистощимым запасом своих даров, что мы называем жизнью, - отмечал он там же.- Что может быть лучше природы...». Богатство и разнообразие ее растительных форм увлекает Шишкина с первых же шагов в искусстве. Он жадно рисует с натуры в подмосковном лесу - в Сокольниках, его восхищают «колоссальные дубы», увиденные в 1857 году в Сестрорецке (№ 19), он покорен суровой красотой Валаама. Обильное многообразное летнее цветение его привлекает более, чем скудная зелень ранней весны. Дороже всего ему лес. С детских лет в Елабуге он жил в окружении могучих прикамских лесов и сроднился с ними.

Тесное общение с природой пробудило в любознательном юноше стремление как можно достовернее ее запечатлеть. «Одно только безусловное подражание природе, - пишет он в ученическом альбоме, - может вполне удовлетворить требованиям ландшафтного живописца, и главнейшее для пейзажиста есть прилежное изучение натуры, - вследствие сего картина с натуры должна быть без фантазии». (Статья о С. Ф. Щедрине. - В кн.: «Памятники искусств и вспомогательных знаний», т. 1. Спб., 1841, л. 16-17.)

В Московском училище живописи и ваяния, где более трех лет занимался художник, широко применялась прогрессивная педагогическая система А. Г. Венецианова, основанная на внимательном и бережном отношении к натуре. Демократическое по характеру творчество Венецианова, создавшего, в частности, первые правдивые картины русской сельской природы, воспевшего ее задушевную красоту, было близко и понятно молодым художникам-пейзажистам. «Бесхитростное воззрение» («Венецианов в письмах художников и воспоминаниях современников». М. - Л., 1931, с. 66. ) на натуру и полное доверие к ней - эта главная установка Венецианова наиболее отвечала стремлению Шишкина к правдивому изображению природы.

Немалое влияние имел на Шишкина его наставник в Московском училище А. Н. Мокрицкий, в прошлом серьезно увлекавшийся пейзажем и сам учившийся некоторое время у Венецианова. И хотя в дальнейшем Мокрицкий стал горячим поклонником К. П. Брюллова и Италии, приверженцем «идеально-прекрасного искусства», («Явление Христа народу. Картина Иванова. Разбор Академика Мокрицкого». М., 1858, с. 44.) в занятиях с Шишкиным он использовал прежде всего педагогические принципы Венецианова. Почувствовав незаурядный талант своего ученика, определив его индивидуальные склонности, Мокрицкий поощрял в нем интерес к натуре, к пейзажу, развивал наблюдательность. Он поддерживал влечение Шишкина к рисованию, уделял особое внимание внеклассным самостоятельным занятиям начинающего художника, приучал его зорче всматриваться в окружающее. В набросках биографии Шишкин отмечал: «Я делаю успехи в пейзаже, рисунок ходит по рукам, радость Мокрицкого». (НБА АХ СССР, ф. 39, оп. 1, ед. хр. 29, л. 2.) А сам Мокрицкий писал в одном из рапортов в Академию художеств: «Шишкин весьма прилежно занимался в натурном классе, много рисовал с пейзажных этюдов Куанье, писал с большим успехом с натуры, нарисовал прекрасную коллекцию этюдов растений с натуры.. .» (Ф. С. Мальцева. Вступит. ст. к каталогу: «П. И. Шишкин. К 50-летпю со дня смерти». М. - Л., 1948, с. 14.) Образованный, начитанный человек, Мокрицкий расширял и художественный кругозор Шишкина. «...Ему я и многие, - писал Шишкин, - обязаны правильным развитием любви и понимания искусства». (См. примеч. 13 на с. 426 настоящего издания.)

Шишкин и после переезда в Петербург продолжал обращаться к Мокрицкому за советами, делился своими сомнениями. Мокрицкий в свою очередь внимательно следил за успехами бывшего ученика, старался быть ему полезен.

Не порывал Шишкин дружеских связей и с товарищами по Училищу. В то время как письма Мокрицкого отражают сердечный характер отношений между педагогом и учеником, письма к Шишкину его московских друзей П. А. Крымова, К. Н. Борникова, В. Г. Перова, Е. А. Ознобишина говорят о круге интересов и теплых взаимоотношениях учащихся Московского училища, сплотившего их в одну дружную семью. Здесь все было близко душе Шишкина: демократическая обстановка, простота нравов, товарищеская среда. Здесь началось формирование его художественных взглядов. Характерна сделанная им в набросках биографии запись: «Явный протест против классицизма: Я, Перов, Маковский К., Седов, Ознобишин». (НБА АХ СССР, ф. 39, оп. 1, ед. хр. 29, л. 2.) Она свидетельствует о зарождавшемся у молодежи недовольстве нормативной академической системой.

Трудно было Шишкину после Москвы освоиться с новыми условиями в Академии художеств. На первых порах он ошеломлен ее «величием и массивностью», ему страшно представляться «строгим профессорам» (№ 3). Приехав в чопорную столицу, попав в мир академических чиновников, соприкоснувшись с «холодностью душ» петербургских обитателей, он с горечью рассказывает об этом родным. И тут же спешит оговориться, что «это нисколько не относится или не падает такой приговор на художников» (№ 5), в которых он продолжает видеть представителей некоей высшей касты.

Уже спустя три с небольшим месяца после поступления в Академию Шишкин привлек внимание профессоров своими натурными пейзажными рисунками, которые даже ставились в пример остальным ученикам. Об этом молодой художник с гордостью написал домой. Но радость вскоре уступила место сомнениям. Несмотря на явные успехи, Шишкина постоянно тяготило сознание несовершенства своих работ. Он был полон плохих предчувствий, порой его охватывало даже отчаяние от казавшейся невозможности добиться желаемого. И много позднее, уже став признанным мастером, он нередко испытывал неуверенность в себе. И сам отмечал, что эта черта, которую он называл «мнительностью», является худшей в его характере (в то время как лучшей он считал отличавшую его всегда прямоту). (То же самое мы читаем и в наброске ответов Шишкина на вопросы «Петербургской газеты». Эти вопросы были напечатаны в газете 10 января 1893 г. (№ 9) со следующим пояснительным текстом: «В конце минувшего года мы обратились к целому ряду писателей, художников, артистов, композиторов с просьбой собственноручно ответить на приводимые ниже вопросы...» Ответы, составленные Шишкиным, представляют несомненный интерес и заслуживают того, чтобы их привести полностью:

Мой девиз? Быть русским. Да здравствует Россия» (ЦГАЛИ, ф. 917, оп. 1, ед. хр. 55, л. 1).)

С беспокойством ожидал Шишкин первого академического экзамена и с огромной радостью сообщил домой о присуждении ему малой серебряной медали за представленную на конкурс картину «Вид в окрестностях Петербурга». Рассказывая об этом в письме Д. И. Стахееву, Шишкин поясняет, что он хотел выразить в картине «верность, сходство, портретность изображаемой природы и передать жизнь жарко дышащей натуры» (№ 17). Удалось установить тождественность этих слов с теми, которыми И. В. Кукольник характеризовал произведения видного пейзажиста первой половины XIX столетия М. И. Лебедева в своей статье «С.-Петербургская выставка в Императорской Академии художеств в 1836 г.». («Художественная газета», 1836, № 11, с. 181.) Это говорит о том, что Шишкин, живо интересовавшийся творчеством своего выдающегося предшественника, знакомился и с публикацией о нем Кукольника.

Произведения, созданные Шишкиным в годы учения, носили нередко романтические черты. То было данью господствовавшей в Академии традиции. Но у него все явственнее проступало трезвое, рассудочное отношение к природе. Он подходил к ней не только как художник, увлеченный ее красотой, но и как исследователь, изучающий ее реальные проявления. Любовно и тщательно, с необычным даже для академических выпускников знанием передавал он тонкие стебли трав, листья папоротника, поросшие мхом древние валуны, стволы и корни деревьев. Элементы условной внешней романтики соседствовали в его пейзажах с тщательной проработкой деталей, с тем пристальным «всматриванием» в натуру, которое в дальнейшем станет отличительной чертой творчества мастера.

Успешно занимаясь в Академии, Шишкин все же жаловался Мокрицкому на «тревожное состояние духа», на «передрягу в мыслях и чувствах», вызванных неясностью творческих задач (№ 44). Но ни старый наставник, ни тем более академический руководитель С. М. Воробьев, с которым у молодого художника не возникло такой близости, как с Мокрицким, не могли ему помочь. «Недостаточность руководителей и руководств по искусству невольно вызывала необходимость добиваться всего своими силами, ощупью, наугад...»,- писал впоследствии Шишкин. (Выставка в Императорской Академии художеств этюдов, рисунков, офортов, цинкографии и литографии И. И. Шишкина, члена Товарищества передвижных художественных выставок. 1849 - 1891». Спб., 1891, с. 31.) Его главным учителем была природа, и лишь в непосредственном соприкосновении с нею нащупывал он свой самостоятельный творческий путь. Подлинной школой стал для него Валаам.

Годы учения в Академии (1856-1860) сыграли важную роль в формировании мировоззрения Шишкина, которое складывалось под воздействием освободительных идей, широко распространившихся в русском обществе. О тех годах очень хорошо сказал известный революционный демократ Н. В. Шелгунов: «Это было удивительное время,- время, когда всякий захотел думать, читать и учиться и когда каждый, у кого было что-нибудь за душой, хотел высказать это громко. Спавшая до того времени мысль заколыхалась, дрогнула и начала работать». (Н. В. Шелгунов, Л. П. Шелгунова, М. Л. Михайлов. Воспоминания, т. 1. М., 1967, с. 93 - 94.) По письмам художника заметно, как усиливается в нем критическое отношение к некоторым явлениям окружающей действительности. Шишкин - враг всего показного, его отталкивает бюрократизм, казенщина. Прочно укоренившиеся в правительственных учреждениях взяточничество, протекция, чинопоклонство претят ему так же, как и ханжество духовенства. В ту пору он зачитывается «Губернскими очерками» М. Е. Салтыкова-Щедрина, которые привлекают его своим ярко выраженным обличительным характером. С презрением отзывается Шишкин о праздном и бессмысленном времяпрепровождении представителей высшего общества и военной касты. С пренебрежением относится он к сильным мира сего, к членам царской фамилии. Показательно такое, скажем, вскользь брошенное насмешливое замечание в адрес президента Академии, как «пресловутая Мария Николаевна» (№ 35), о которой вначале молодой художник говорил с робким почтением. Характерна и его ироническая фраза по поводу ожидаемого посещения выставки Александром II: «Он-то чем порадует? Не знаю» (№ 36).

Отрицательные стороны столичной жизни не заслоняли в то же время Шишкину того ценного, что давало ему пребывание в Петербурге, умственном центре страны. «Петербургская жизнь с ее мишурой,- писал он родителям в 1860 году,- и прежде на меня не производила ровно никакого действия. Но в этой же самой жизни есть великолепные стороны, которые нигде у нас в России покамест встретить нельзя, и действие их так сильно и убедительно, что невольно попадаешь под их влияние, и влияние это благотворно. Не принять и не усвоить их - значит предаться сну и неподвижности и застою» (№ 43).

Шишкин принадлежал к кругу передовой академической молодежи, которая воспитывалась на идеях прогрессивной материалистической эстетики и литературы и восставала против искусства, чуждого современности, против казенно-бюрократических порядков. В своей горячности и запале многие учащиеся нередко огульно критиковали руководство и профессуру - всех членов академического Совета, весьма неоднородного по своему составу. В этой связи вряд ли можно говорить о полной объективности Шишкина, когда он, например, увидел в назначенном в 1859 году на пост вице-президента Академии Г. Г. Гагарине - прогрессивном для своего времени художнике и просвещенном, весьма доброжелательном человеке - придворного бюрократа и интригана. Близость Гагарина ко двору, высокое военное звание и награды делали его одиозной фигурой в глазах радикально настроенной интеллигенции. И даже герценовский «Колокол» так комментировал назначение Гагарина: «Русская Академия художеств... взята приступом. На месте талантливого... вице-президента ее, графа Толстого, сидит грозный вождь, князь Гагарин. Он тотчас занял крепкую позицию - 40 комнат под свою квартиру... и все это под предлогом, что к нему ездит сам государь. На художников он тотчас обрушился как на врагов». (Академия художеств в осадном и иконописном положении. - «Колокол», 1860, 1 января, л. 60, с. 498.)

Об умонастроении лучшей части академической молодежи можно судить по сохранившейся среди архивных материалов Шишкина рукописи - черновике статьи, озаглавленной «Художники и студенты». (ЦГАЛИ, ф. 917, оп. 1, ед. хр. 57. Эта статья впервые упоминается Ф. С. Мальцевой во вступит, ст. к каталогу: «И. И. Шишкин. К 50-летию со дня смерти», с. 20.) Подписанная псевдонимом «Армянский», она, возможно, явилась плодом коллективного творчества группы студентов университета и учеников Академии, среди которых мог быть и Шишкин, сохранивший статью среди своих бумаг. В статье содержится призыв к молодым художникам войти в жизнь русского общества, заинтересоваться его судьбой, проникнуться «идеями века».

Шишкин до конца жизни именно так понимал долг художника, полностью разделяя прогрессивные взгляды И. И. Крамского, развивавшего эти положения.

Если в творческом плане на рубеже пятидесятых - шестидесятых годов Шишкин был еще во многом не самостоятелен, то по своим идейным убеждениям он предстает уже человеком новой формации. Естественна поэтому его дружба с В. Г. Перовым и В. И. Якоби - наиболее смелыми художниками-обличителями тех лет, с Г. II. Потаниным - в то время вольнослушателем Петербургского университета, входившим в группу молодежи, которая примыкала к революционно-демократическим кругам.

Академию художеств Шишкин окончил в 1860 году с высшей наградой, большой золотой медалью, и правом на заграничную командировку. Но художник не спешит в чужие края, несмотря на все уговоры Мокрицкого ехать «прямо за границу, и именно в Италию» (№ 44). Шишкина манят родные места, Елабуга. Он направляется сперва туда, и только в апреле 1802 года уезжает в Германию. За три года, проведенных за границей, еще больше расширяется кругозор художника. Об этом можно судить по весьма интересным письмам Шишкина к его другу И. В. Волковскому и дневнику, который художник систематически вел в первое время своего там пребывания.

Будучи в Праге летом 1862 года, Шишкин проникается симпатией и сочувствием к чешскому народу, находившемуся под гнетом австрийской империи. В этой связи его особенно привлекает выступление прогрессивного чешского общественного деятеля К. Сладковского, о котором он высказывается в дневнике следующим образом: «Молодец и либерален до возможности... у меня, признаюсь, руки чесались - смысл его речи была общая свобода всех славян, самого громадного племени в Европе». В Берлине Шишкин не упускает случая отметить наличие в магазинах запрещенной в России литературы, а также фотографий Герцена и Огарева. Описывая в дневнике жизнь в Дрездене, Шишкин с явной издевкой рассказывает о том, как там муштруют солдат: каждый день они маршируют с музыкой по городу, чтобы им не было скучно и чтобы немцы-либералы боялись, «а то восстанут не только против бога, но и против своего короля». Порой у Шишкина даже проявляются какие-то бунтарские настроения. Взять, например, оброненную им в одном из писем фразу: «Отчего это у нас в России хоть не затевается революция, что ли, там хоть бы я поработал...» (№ 54).

Шишкин полон мыслями о родине. «Патриот-славянин», «любит Россию» - такие определения делает он в адрес людей, которым симпатизирует, потому что это отвечает его собственным патриотическим чувствам. Нет для него выше и дороже понятия, чем Россия. «Мой девиз? - писал он много лет спустя: - Да здравствует Россия». Его оскорбляет подобострастное отношение ко всему иностранному, которое он не раз наблюдал в русском обществе.

Как и многих представителей художественной молодежи, тяготеющих к национальной теме в искусстве, его не радует поездка за границу, которая была высшей мечтой академистов прежних времен. Чужая природа не вдохновляет его. Шишкин постоянно противопоставляет ее русской, в которой находит больше красоты и достоинств. Впоследствии художник говорил своим ученикам о том, что если новое поколение не умеет еще понять все таинства природы, то в будущем придет художник, который сделает чудеса и «он будет русский, потому что Россия страна пейзажа».

За границей Шишкин с интересом знакомится с новым для него искусством. В отношении его к современным западным художникам, особенно в его оценках и суждениях по поводу произведений пейзажистов мюнхенско-дюссельдорфской школы, внимательно им изучавшихся в Германии и Швейцарии, начинают сказываться те эстетические позиции, которые будут характерны для него и в поздние зрелые годы. Шишкин выделяет живописцев, обращающихся к национальной природе, стремящихся отойти от нарочитой эффектности, тяготеющих к натурности изображения, к простоте и обыденности мотивов природы. Ему нравятся произведения, в которых он видит строгую законченность, его внимание привлекает и реалистическая жанровость, свойственная немецким художникам, поскольку он сам в ту пору вносил элементы жанровости в свои картины, «обставляя» их человеческими фигурами и животными, как того требовала от пейзажистов Академия. В то же время многие работы западных мастеров Шишкин осуждает. Его отталкивает безжизненность, черствость, безвкусие, которое он наблюдает в полотнах большинства средних немецких живописцев. Он критикует их за бездушный сухой рисунок. Суждения молодого художника отличаются независимостью, порой резкой прямолинейностью. Так, например, по поводу сверх меры возвеличенного в Академии популярного швейцарского пейзажиста А. Калама Шишкин пишет в дневнике вскоре по приезде за границу: «Калям очень плох», а в пейзажах его учителя, Диде, он находит «сухость и однообразие» (№ 58).

Шишкину, как и другим художникам-шестидесятникам, содержательность искусства, серьезность замысла представлялась одним из основных критериев ценности произведения. Это подтверждает и его пенсионерский отчет 1864 года в Академию художеств. За строками этого интересного документа встает художник, впитавший в себя прогрессивные эстетические взгляды эпохи. «Сюжеты жанристов, - пишет он о современной западной живописи, - часто лишены интереса и ограничиваются сладкими сценами обыденной жизни; отсутствие мысли в картинах этого рода весьма ощутительно» (№58).

И даже занятия в мастерской Р. Коллера, швейцарского анималиста и пейзажиста, которого сам же Шишкин выбрал своим руководителем, отказавшись от первоначального намерения ехать в Женеву к Каламу, начинают тяготить молодого художника. Коллер привлек его поначалу правдивостью и ясностью художественного языка, строгим изучением предмета, мастерством рисунка. Однако вскоре Шишкин почувствовал неумение швейцарца прийти к цельной, законченной картине. «Его принцип в искусстве,- осуждающе пишет Шишкин,- не удаляться от этюда ни па шаг» (№ 67). По прошествии полугода занятий он ушел от Коллера.

Не без основания считал Шишкин, что поездка за границу принесла ему мало пользы в творческом плане. Как и другие пенсионеры-пейзажисты, оторванные от родной природы, он испытывал растерянность и, не желая подражать кому бы то ни было, чувствовал, насколько еще трудно ему выявить собственную индивидуальность. «...Все наши художники и в Париже, и в Мюнхене, и здесь, в Дюссельдорфе,- писал он Н. Д. Быкову в 1864 году,- как-то все в болезненном состоянии - подражать безусловно не хотят, да и как-то несродно, а оригинальность своя еще слишком юна, и надо силу» (№ 67). Пейзажи Шишкина того времени носили еще заметные следы академической школы. Однако художника все больше начинала раздражать необходимость следовать ее установкам.

Автограф письма И. И. Шишкина Н. Д. Быкову (№ 67) с наброском вариантом картины 'Вид в окрестностях Дюссельдорфа'. Фото

Очевидно, такой нарастающий внутренний протест против этой школы, с ее «дрессировкой на старых образцах классики», (И. Е. Репин. Далекое близкое. М., 1960, с. 157.) с ее культом далекой от жизни исторической живописи, с ее требованиями использовать условные приемы, сказался в какой-то мере па отрицательном восприятии Шишкиным ряда произведений старых мастеров, увиденных им за границей. Ознакомившись с Дрезденской галереей, он пишет в дневнике: «...по большей части старый хлам громадных размеров. Великолепные Вандики, Рубенсы, Мурильо, Вуверманы, Рюиздали и пр. пересыпаны этим хламом, исторической пылью... все это как-то дряхло, старо, на подмостках или разных ходулях». Побывав в Праге, он замечает там же: «...мне уже надоедают все эти подвиги и прихоти королей и светских и духовных, все это прошло, и слава богу. Это мертвечина, а мне бы скорее на натуру, на пекло красного солнышка...» Вероятнее всего, именно традиционное преклонение перед Рафаэлем в Академии, где восхвалялась не реалистическая основа его классически ясного творчества, а, напротив, всячески подчеркивалась идеализация образов, сыграло в известной степени роль в недооценке Шишкиным знаменитой «Сикстинской мадонны». Как у него, так и у многих молодых художников шестидесятых годов, предубеждение к этому глубокому и сложному произведению было не только проявлением недостаточной художественной зрелости, но и результатом их непримиримости к реакционному академизму. Как бывает в момент резких идейных столкновений, так же и в тот период, во имя нового нередко решительно отметалось все старое.

В России в ту пору недовольство учащихся академической системой перешло в открытый конфликт. 9 ноября 1863 года четырнадцать выпускников, получивших право участвовать в конкурсе на большую золотую медаль, отказались писать на заданный сюжет, отстаивая право работать над самостоятельно выбранными темами. Узнав об их демонстративном выходе из Академии и создании первого объединения художников-реалистов С.-Петербургской Артели художников, Шишкин радостно пишет: «Ай да молодцы, честь и слава им. С них начинается положительно новая эра в нашем искусстве. Какова закуска этим дряхлым кормчим искусства... Еще сто и сто раз скажешь, молодцы. Браво!!!!!! Браво!» (№53).

Шишкин возвратился на родину в 1865 году. К этому времени о нем уже говорили как о талантливом рисовальщике. Его рисунки пером, виртуозно исполненные мельчайшими штрихами, с филигранной отделкой деталей, поражали зрителей как за границей, так и в России. Два таких рисунка были приобретены Дюссельдорфским музеем.

Картина «Вид в окрестностях Дюссельдорфа» принесла художнику звание академика.

Вернувшись в Россию, Шишкин сближается с членами С.-Петербургской Артели художников, вокруг которой группировались представители прогрессивной творческой интеллигенции, становится