Энциклопедия Библиотека Ссылки Карта сайта
предыдущая главасодержаниеследующая глава

II. "Скорбь"

 Величие не дается само собой - его надо добиваться.

Из письма Винсента к брату Тео, осень 1882 года

Слово "отчаяние" недостаточно выразительно для того, чтобы описать состояние, в котором находился Винсент после возвращения в Эттен. Как он впоследствии сам говорил, душа его пылала, словно "раскаленная добела сталь". Удар, полученный в Амстердаме, сразил его насмерть. Убитый горем, он понимал, что поражение окончательно и непоправимо. Рожденные беспредельным отчаянием, то и дело приходили на ум слова, произнесенные Христом перед тем, как он испустил дух: "Или, Или! лама савахфанй?" "Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты меня оставил?"

7.	МУЖЧИНА, ЧИТАЮЩИЙ У ОГНЯ. Ноябрь 1881. Уголь, акварель, белила, бумага, 45Х26. Оттерло. Музей Крёллер-Мюллер
7. МУЖЧИНА, ЧИТАЮЩИЙ У ОГНЯ. Ноябрь 1881. Уголь, акварель, белила, бумага, 45Х26. Оттерло. Музей Крёллер-Мюллер

"Неужели и впрямь нет на свете Бога?" - рыдая, восклицал Винсент.

Ему казалось, будто его придавила холодная могильная плита. Он сознавал всю непоправимость потери. Ему никогда не стать таким, как все, - этот путь закрыт для него навсегда. Ему отказано в том, что доступно каждому. Любовь его убили, и никакая другая не придет ей на смену, никакая другая не заполнит оставленную ею "зияющую пустоту". Он обречен. Обречен навсегда. Обречен от рождения. И он знает все это, но слишком щедра его душа, чтобы он мог озлобиться. И еще: хоть он и не хочет в этом признаваться, но его по-прежнему сжигает неутолимая страсть - вот почему он не поддается и должен сражаться до конца, отстаивая свою "любовь вопреки всему". Эту любовь, отвергнутую людьми, он вложит в свое искусство, и искусство возвестит ее негасимую силу. Извечному роковому "нет" он противопоставит извечное "да" своей веры. Ибо вера его не только не угаснет, не выродится в цинизм и иронию, а, напротив, станет еще горячее, запылает с еще большей истовостью. И, один на один с равнодушным ликом Судьбы, он и впредь - до последнего вздоха - будет повторять восторженные слова любви. С поистине нечеловеческой решимостью, закованный в броню своей воли и словно позабыв обо всем на свете, Винсент с удесятеренной энергией принялся за работу.

Кое-какие слухи о его амстердамском приключении дошли до Эттена, и в поселке начали судачить. Бездельником и развратником обзывали здесь этого неказистого, угрюмого увальня, плутавшего по окрестностям с рисовальной папкой под мышкой, этого чудака, неспособного прокормить даже самого себя и к тому же еще вознамерившегося посвататься к несчастной вдове, у которой, слава богу, хватило ума отказать ему. С отцом он ссорился теперь непрерывно. Как бесконечно далеки те времена, когда отец был блистательным примером для законопослушного Винсента. Своего отца, обвинившего его в безнравственности за то, что он влюбился в кузину, читал Гюго и Мишле и перестал ходить в церковь, отца, который объявил его никчемным, конченым человеком, он теперь увидел наконец в его истинном облике, с его убогим душевным мирком, избитыми мыслями, приверженностью к пустым условностям. Измученный ссорами, Винсент не мог должным образом сосредоточиться на своей работе. Воздух Эттена, сама обстановка в семье угнетали его. Он нуждался в сочувствии, в дружеском внимании и в поисках всего этого тянулся к Мауве, к художнику, которым он восхищался, к "гению", что минувшим летом так поддержал его своей похвалой.

Пастор Стриккер
Пастор Стриккер

В начале декабря Винсент приехал в Гаагу. Антон Мауве и его жена Ариетта не обманули ожиданий Винсента. Они сердечно приняли его и всячески старались утешить. Мауве, польщенный упорной и горячей привязанностью Винсента и желая развеселить гостя, начал зло пародировать священников. Винсент показал художнику свои новые рисунки. Покорный ученик, он с благодарностью выслушал замечания и критику учителя. Довольный его поведением, Мауве преподал ему основы живописи маслом. Взяв в руки палитру, Винсент написал под руководством Мауве несколько натюрмортов, которые впоследствии много раз переделывал.

Над этими натюрмортами - всего их было пять - Винсент продолжал работать в Эттене, куда он решил вернуться, прихватив палитру и ящик с красками, которые ему подарил Мауве (Из этих натюрмортов сохранились только два. На одном из них - деревянные башмаки, кочан капусты, несколько картофелин и морковь; на втором - оловянный кувшин с крышкой и яблоки. Нечего говорить о том, что многие из ранних работ Винсента безвозвратно утеряны. В каталоге Ж. Б. де ла Файя перечислены пятнадцать картин кэмского и брюссельского периодов и около семидесяти работ эттенского периода, включая два первых натюрморта, описанных выше).

К сожалению, жизнь в пасторском доме вскоре стала совершенно невыносимой, и перед самым сочельником, после очередной бурной ссоры с отцом ("Я еще никогда так не выходил из себя, как в тот раз"), Винсент, красный от гнева, выбежал из дому, громко хлопнув дверью. Да и отец сказал, что ему, пожалуй, лучше уехать.

Кее Стриткер с сыном
Кее Стриткер с сыном

Винсент отринул прошлое. Отныне он начнет новую жизнь, и в Гааге, в мастерской Мауве, куда, как и следовало ожидать, он возвратился, в эти первые дни 1882 года для него словно бы уже занялся рассвет. В будущем его ждет жестокое одиночество. И все же, чего бы это ему ни стоило, несмотря на чудовищное равнодушие, которое он повсюду встречает, он выполнит свою миссию и жаром веры растопит ледяной холод одиночества. Он не отступится от своего. "Даже если я упаду девяносто девять раз, я в сотый раз снова поднимусь", - писал он Тео.

Родители, не зная, куда он поехал, тревожились о нем. Тео, к которому он обратился за помощью ("Само собой разумеется, Тео, я был бы рад время от времени получать немного денег, если только это не в ущерб тебе самому"), отчитал его за то, как он вел себя с родителями. Винсент не был злопамятен и поспешил, запоздав самую малость, поздравить их с Новым годом. И все же прежние кумиры давно повержены. "Тео, - восклицает Винсент, - какая великая вещь - цвет!" Стремясь овладеть техникой акварели, он снова переживает полосу "борьбы и растерянности, терпения и нетерпения, надежды и отчаяния". Но он убежден, что "победоносно завершит" этот период. Он даже связывает со своими акварелями некоторые практические надежды, рассчитывая, что ему вскоре удастся продать ту или иную из своих работ. И тогда он отблагодарит Тео за его доброту.

Мауве отыскал для Винсента мастерскую в людном квартале Гааги, за Рейнским вокзалом, в доме номер 128, на улице Схенквех. Из мастерской открывался вид на дворики, перегороженные заборчиками. Женщины сушили здесь белье, тут же был дровяной склад, принадлежавший какому-то столяру. Чуть подальше, за окаймленной деревьями дорогой, раскинулась плоская равнина.

Винсент провел здесь несколько недель в состоянии благостного восторга. Он по-прежнему внимательно следовал советам Мауве, который был куда лучшим наставником, чем художником. Подчиняться натуре, прислушиваться к "голосу природы" больше, чем к словам художников, - вот чему неустанно учил его Мауве. "Что вы там толкуете про Дюпре! Поговорим-ка лучше об обочине этой канавы". С помощью Мауве Винсент завязал знакомство со многими художниками - с пейзажистом Теофилем де Боком, Ван дер Вееле, Георгом Хендриком Брейтнером. Истосковавшись по человеческому теплу, он часто бывал в мастерских и, став членом сообщества художников, проявлял рвение неофита, убежденный, что в этом кругу могут и должны царить лишь доверие и взаимопомощь, здоровое и честное соревнование. В те годы Гаага переживала довольно бурный период своей идейной и художественной истории. Многочисленный боевой авангард отстаивал натурализм и символизм. Это было так называемое движение восьмидесятых годов. Винсент испытал некоторое удовлетворение от того, что его приняли в свой круг известные художники и доброжелательно к нему отнеслись.

8.	МАЛЬЧИК, КОПАЮЩИЙ ЗЕМЛЮ. Сентябрь 1881. Черный мел с размывкой, акварель, бумага, 44Х34. Оттерло. Музей Крёллер-Мюллер
8. МАЛЬЧИК, КОПАЮЩИЙ ЗЕМЛЮ. Сентябрь 1881. Черный мел с размывкой, акварель, бумага, 44Х34. Оттерло. Музей Крёллер-Мюллер

Однако вскоре все переменилось к худшему, и удовлетворение сменилось раздражением. Винсент увидел, что в среде художников ревниво следят друг за другом, вполголоса передают сплетни и, маскируясь лицемерной сердечностью, которую он поначалу принял за чистую монету, стараются "подставить другому ножку". Вместо братства, которое он рассчитывал встретить, Винсент обнаружил лишь соперничество - пусть мелкое, но ожесточенное и коварное. Причины, из-за которых ссорятся художники, поистине ничтожны. Они хотят блистать в свете, иметь собственный дом, быть принятыми в обществе богатых людей. Жалкие устремления! Сам Винсент предпочитал бродить по узким улочкам Хееста или Слейкэйнде, этого "гаагского Уайтчепеля", - здесь он ближе к людям. Если ты художник, говорил Винсент, нехорошо "претендовать в обществе на какую бы то ни было роль, кроме роли художника... Художник должен отрешиться от светских притязаний". Призвание художника-не нравиться, а выражать истину. Искусство художников, склонных к жизненным компромиссам, не внушало ему уважения. Оно лишь возбуждало в нем чувство неловкости и заставляло содрогаться. Частые визиты в Королевский музей в Мауритсхойсе, где он восторгался картинами Рембрандта и Франса Гальса, воспитывали и шлифовали его вкус. Он сравнивал своих современников со столпами предшествовавшего поколения - Исраэльсом, Марисом, Милле. Искусство "стариков" казалось ему куда более могучим, чем мастерство друзей Антона Мауве. Он скоро перенял их умение и приемы. Еще месяц назад их наука казалась ему неистощимой - теперь он исчерпал ее до дна. Опьяненный жаждой знания, он с готовностью подчинился их правилам, но теперь они начали его раздражать. Он не мог удовлетвориться применением готовых рецептов, не хотел закоснеть в художественных канонах, которые вдруг показались ему столь же поверхностными и бессодержательными, как утратившие для него всякий смысл религиозные догмы. Он задыхался в этих тесных рамках и страстно искал более выразительные формы. Он уже больше не мог сдерживаться. Стал неуживчив, мрачен. Художникам не нравились его едкие замечания. К тому же этот беспокойный человек тревожил их. Его презрение ко всему, что не связано с искусством, небрежная одежда, тяжелый взгляд были им неприятны. Не замечая успехов ученика, Мауве по-прежнему разыгрывал перед ним роль "гения". Когда ему не нравился какой-нибудь рисунок или акварель Винсента, он черкал карандашом, исправлял работу со снисходительной самоуверенностью. Винсент раздражался. Он спорил с Мауве, защищая английское искусство, которым издавна восхищался, хотя Мауве называл его "искусством от литературы". Когда же Мауве попытался направить его по пути внешней академической красивости, это вызывало у него протест. И однажды, когда Мауве дал ему рисовать гипсового Аполлона, Винсент, у которого не шли из памяти угловатые лица шахтеров и крестьян и которому была глубоко чужда вся эта самодовольная красивость, в раздражении схватил Аполлона и изо всех сил швырнул его в ведро с углем, где тот разлетелся на мелкие кусочки.

Мауве оскорбился. Винсент, совершенно убитый, снова оказался один. Он никогда не думал о последствиях своих поступков, да и не был бы способен на это, если бы даже захотел: он должен был идти вперед, неустанно и торопливо, весь во власти бурных порывов, которые ни рассудком, ни расчетом не смог бы обуздать. Так или иначе, от ссоры с Мауве он буквально занемог. Он был вновь ввергнут в одиночество, в трагический безмолвный спор с самим собой. Один лишь вид кисти вызывал у него болезненное возбуждение. Забросив живопись и акварель, которые слишком живо напоминали ему Мауве, он со смертельной тоской в сердце бродил по бедным кварталам города.

9.	ЗЕМЛЕКОП. Сентябрь 1881. Карандаш, бумага, 40X18. Гаага
9. ЗЕМЛЕКОП. Сентябрь 1881. Карандаш, бумага, 40X18. Гаага

Как-то раз вечером он забрел в кафе и там завел разговор с женщиной, лицо которой было отмечено печатью болезни и нищеты. Ее звали Христиной. Она была высокого роста, хорошо сложена, но, несмотря на свои тридцать два года, давно уже поблекла. Худая, мертвенно-бледная, изможденная, на четвертом не то пятом месяце беременности, наполовину спившаяся, она слонялась по улицам, кое-как зарабатывая себе на жизнь проституцией. Здоровье ее было подорвано, рассудок близок к помрачению. Винсента взволновала история, которую поведала ему Христина, извечная и невыносимо банальная история соблазненной девушки. Подавленный разрывом с Мауве, Винсент воспылал безграничным сочувствием к этой женщине. Он был готов слушать ее без конца. Он заинтересовался ею под влиянием собственного горя, но также и под влиянием литературы - чувствительных, сентиментальных книг Диккенса, Мишле и Гюго, которые в те времена господствовали над умами. "Уступает их нищета, не воля их" - гласила подпись под одним из рисунков Френка Холла. Христина - жертва. Надо ли осуждать, проклинать ее, как поступают с грешницами священники? Да и "как может она творить добро, коль скоро она его не знает?" Винсент поможет ей, вырвет ее из когтей нищеты. "Одна она пропадет". Когда он возвратился из Амстердама, его спасло и вновь поставило на ноги только одно: "чувство, что вопреки всему он, может быть, на что-то пригоден". Конечно, после Кее он больше уже никого не полюбит, но все же он может кому-то помочь и одарить нежностью, скрасить чье-то одиночество, а также обрести для самого себя в этой общности горя некое подобие счастья, "сделать невыносимое выносимым" ... Христина некрасива? В глазах Винсента она окружена ореолом истинной человечности. Она страдала, жизнь "потрепала" ее. Она сродни фигурам Шардена или Яна Стена. Она похожа на "работницу", как называют этот тип женщин французские романисты, она "воплощает в себе нечто прекрасное". И к тому же "важно лишь одно - действовать". Винсент сделает ее своей моделью: "Из нее можно кое-что извлечь".

Благодаря Христине, которую он звал Син, Винсент снова обрел жизненную силу. Он бесконечно жалел ее. Стараясь, чтобы она окрепла физически, он урезывал себя в том немногом, чем располагал, заставляя ее принимать ванны, покупал для нее лекарства. Он отвез ее в лейденскую больницу, чтобы врач посмотрел, в каком состоянии ее беременность. Ребенок лежал в неправильном положении, и его повернули щипцами. Винсент был вознагражден за свои заботы: самочувствие Син улучшилось. Она охотно позировала ему, подчиняясь всем желаниям художника, послушно ехала, куда бы он ни попросил, даже на берег моря в Схевенинген, где позировала на фоне рыбачьих лодок. Син была добросовестна и терпелива, спокойно переносила внезапные вспышки гнева, которые иногда охватывали Винсента, когда он сталкивался в работе с какими-либо трудностями. С появлением женщины мастерская на Схен-квех ожила. Син предстояло стать матерью в четвертый раз. Она привела в мастерскую своего старшего сына, которого Винсент сразу поторопился зарисовать. Привела она также свою мать, старую женщину, изнуренную тяжкой жизнью, вырастившую восьмерых детей, но по-прежнему бодрую и зарабатывающую себе на жизнь поденным трудом.

10.	ВИД ИЗ ОКНА МАСТЕРСКОЙ ВАН ГОГА В ГААГЕ (На задворках Схенквига). Май 1882. Гуашь, бумага, 28X47. Оттерло. Музеи Крёллер-Мюллер
10. ВИД ИЗ ОКНА МАСТЕРСКОЙ ВАН ГОГА В ГААГЕ (На задворках Схенквига). Май 1882. Гуашь, бумага, 28X47. Оттерло. Музеи Крёллер-Мюллер

В те серые февральские дни жизнь Винсента потекла веселее. С упоением наслаждался он этой жалкой карикатурой на давно желанное счастье. Он много рисовал и делал большие успехи. Мауве по-прежнему избегал его. Но и Винсент навсегда отошел от круга гаагских художников, в котором вращался Мауве. С трубкой в зубах, одетый в холщовую блузу, он работал в Хеесте, как мастеровой среди мастеровых.

Несмотря на помощь Тео, Винсенту стало заметно трудней. Далеко не каждый день он наедался досыта. Все больше мечтал он о продаже своих картин. В начале марта он попробовал обратиться за содействием к Терстеху, служащему фирмы "Гупиль". Терстех не без любопытства встретил своего бывшего приказчика. Будучи осведомлен об амстердамском эпизоде, он с чуть ироническим сочувствием метнул взгляд на обожженную руку Винсента. Может быть, вопреки всему в его сердце пробудилось сострадание. Повинуясь доброму чувству, он вручил Винсенту десять флоринов за рисунок, но в то же время не преминул объяснить ему, насколько он выиграл бы, переменив манеру. Его сюжеты, его стиль не могут понравиться публике. Пусть он довольствуется изготовлением приятных акварелей - из тех, что нравятся клиентам, - и поменьше работает с живой моделью, чтобы сэкономить деньги. Вовсе нет нужды так выбиваться из сил. Куда заведут его эти поиски? Одним словом, пустая затея!

Меньше писать с живой модели! Винсент в бешенстве. Разве можно писать меньше с живой модели, когда он так страстно добивается прямого, самого что ни на есть непосредственного контакта, слияния с натурой, с человеком? Он не может обходиться без моделей! Что же касается акварели, то она сама по себе - слишком хрупкое подспорье для этих sketches from life (Зарисовки с натуры (англ.). - Прим. перев), которые он мечтает создать. Ему куда больше по душе "жесткий плотничий карандаш", позволяющий достигать гораздо более сильных эффектов. Нравиться, нравиться, совершать одну уступку за другой, опошлить свое искусство ... "Нет!" - в ярости вопит Винсент. "Я предпочел бы полгода не обедать и этим сберечь деньги, - пишет он Тео, - чем снова время от времени получать от Терстеха десять флоринов с его попреками в придачу ... Работать без модели - смерть для пишущего фигуры" ...

11.	ЭТЮД ДЕРЕВА. Апрель 1882. Уголь, акварель, бумага, 49X68,5. Оттерло. Музей Крёллер-Мюллер
11. ЭТЮД ДЕРЕВА. Апрель 1882. Уголь, акварель, бумага, 49X68,5. Оттерло. Музей Крёллер-Мюллер

Прочитав вскоре после этого книгу Сансье о Мил те, Винсент нашел в ней такие слова живописца, воспевшего крестьянский труд: "Искусство - это борьба, во имя искусства нужно жертвовать всем". И это высказывание еще больше воодушевило его. Он был вне себя от восторга. Милле, мастер, которым он издавна восхищался - в особенности его почти что библейским чувством земли, этот друг простых людей, с его реализмом, проникнутым духом братства, тот, к кому с первых своих шагов он обращался как к учителю, ныне советовал ему идти своим путем, не считаясь с требованиями торговцев картинами, отвергая все уступки, на которые идут, которых добиваются от него самого друзья Мауве.

"Надо работать как несколько негров, - утверждал Милле. - Лучше ничего не говорить, чем слабо выразить то, что хочешь сказать". Искусство - это борьба не на жизнь, а на смерть, трагическая схватка с реальностью. Стоит ли заискивать перед изнеженной публикой? Разве в этом дело?

И, словно сама судьба решила поддержать Винсента в его устремлениях, неожиданно - одна за другой - пришли радостные вести. Задыхаясь от восторга, Винсент спешит сообщить о них Тео в постскриптуме к письму. Во-первых, амстердамский дядюшка Корнелиус Маринус, тот самый, что торгует картинами, заказал ему "двенадцать маленьких рисунков пером с видами Гааги ... по два с половиной флорина за штуку - я сам назначил эту цену, - пишет Винсент, - и он обещал, если они ему понравятся, заказать мне еще дюжину других рисунков уже по более высокой цене". Во-вторых, Мауве дал согласие посмотреть его работы. Не называя по имени Син, Винсент не мог, однако, удержаться, чтобы не рассказать брату о трогательном поступке его натурщицы: сегодня он отпустил ее на весь день, потому что не мог с ней расплатиться - ему даже не на что было купить себе еду. Но Син все равно пришла, но не для того, чтобы позировать, а для того - она догадывалась о его нищете, - чтобы принести ему порцию вареных бобов с картошкой. "Есть все-таки в жизни вещи, ради которых стоит жить", - заключает Винсент. Напомнив брату суждения Милле, он восклицает вне себя от радости: "Берегись, Терстех! Берегись! Ты кругом неправ! ..."

Но, увы, радость Винсента порождена недоразумением, а терстехов слишком много. Что рассчитывает получить от Винсента дядюшка Кор? Традиционные виды Гааги в стиле "памятных открыток", добропорядочные зарисовки Хроте керк, городской ратуши, старых строений Внутреннего двора (Площадь в Гааге, где находятся правительственные учреждения) или Круглого острова, вокруг которого тихо плещутся воды Дворцового пруда и резвятся аисты, а не то рощ Схевенин-гена. А Винсент послал дядюшке зарисовки бедных кварталов. Дядюшка Кор заплатил племяннику за работу, но при этом указал, что не вполне ею удовлетворен. К тому же ему не понравилась сама фактура рисунка. Он выполнил свое обещание насчет второго заказа, но счел нужным еще раз высказать свои пожелания и потребовал, чтобы Винсент проявил несколько большую гибкость. Винсент рассердился. На его беду, Мауве взял сторону дядюшки Кора и Терстеха. "Если и теперь у вас ничего не выйдет, то это конец, все от вас отступятся", - высокомерно заявил он ему. И с бестактностью, продиктованной, по всей вероятности, былой обидой, он постарался в разговоре с Винсентом представить заказ дядюшки Кора как величайшую милость, если не милостыню. Мужество оставило Винсента.

12. ВДОВА. Апрель 1882. Карандаш, сепия, перо, кисть, бумага, 61Х37. Оттерло. Музей Крёллер-Мюллер
12. ВДОВА. Апрель 1882. Карандаш, сепия, перо, кисть, бумага, 61Х37. Оттерло. Музей Крёллер-Мюллер

"Когда со мной так разговаривают, у меня опускаются руки", - жаловался он. И в изнеможении то откладывал, то брал в руки, то опять с досадой отбрасывал в сторону новые рисунки, которые готовил для дядюшки, не в силах сосредоточиться на чем-то одном, не в силах работать без воодушевления, без веры в себя. Он был совершенно измучен, нервы напряжены до предела. Тяжелые грозовые тучи сгустились над ним.

По правде сказать, Винсент прекрасно сознавал причины своих неудач. И торговцы и художники не прощали ему того, что он отказывался "делать мелкие посредственные вещички" да еще - жалкий неудачник - притязал на "какие-то там поиски". Оборванец, никогда не знавший, будет ли у него кусок хлеба на ужин, и вместе с тем отказывавшийся от заработка, столь любезно ему предложенного, самым вызывающим образом пренебрегал хорошим обществом, предпочитая водиться с каким-то сбродом. Потому он и стал излюбленной мишенью насмешек, хоть смеявшимся при этом было как-то не по себе. Дерзкая личность, этот Винсент Ван Гог, живой укор, ужасный пример для других. А теперь у него хватило наглости поселить у себя уличную девку самого низкого пошиба. Этим предлогом воспользовались, чтобы его осудить и демонстративно от него отмежеваться. Прикрываясь выспренними словами, поторопились отделаться от паршивой овцы. Вокруг Винсента образовалась пустота, сквозь которую до него долетала одна лишь хула. Попреки теперь сыпались отовсюду. Его попрекали Терстех, дядюшка Кор и даже родители Кее: подумать только, человек, осмелившийся просить руки их дочери, не постыдился теперь осквернить доброе имя своей семьи, связавшись с пропащей девкой! Да, в один голос твердили все, Винсент пошел по скользкой дорожке!

Угрюмо опустив голову, Винсент продолжал идти вперед. Он смирился со своей участью. Он знал, что должен испить чашу до дна. Одна лишь смерть заставит его сдаться. Совсем скоро - 30 марта - ему сравняется двадцать девять лет, и вот мысль, к которой он пришел: "Научиться страдать, никогда не жалуясь, - это единственный практический урок, великая наука, которую надо усвоить, решение жизненной проблемы".

Он сравнивал свою участь с долей несчастных лошадей, которых видел на одной из картин Мауве: "Это - воплощение смирения, но смирения истинного, а не того, которое проповедуют священники. Эти клячи, эти бедные изможденные клячи - гнедые, белые, сивые, - вот они стоят, терпеливые, покорные, готовые ко всему, смирившиеся и спокойные. Еще немного, и им придется протащить тяжелый рыбачий баркас последний отрезок пути - работа близится к концу. Минутная остановка. Они задыхаются, они в мыле, но они не ропщут, ничего не требуют, ни на что не жалуются. Они привыкли ко всему этому, привыкли уже давно. Они смирились, жизнь продолжается, продолжается и работа, но, если завтра же их отправят на живодерню, - что ж, будь что будет, они готовы и к этому".

13. ШТОПАЛЬЩИЦА. 1882. Уголь, черный мел, акварель, белила, бумага, 62,5X47,5. Оттерло. Музей Крёллер-Мюллер
13. ШТОПАЛЬЩИЦА. 1882. Уголь, черный мел, акварель, белила, бумага, 62,5X47,5. Оттерло. Музей Крёллер-Мюллер

Винсент понимал, что все от него отступились, - что ж, будь что будет! Если в том кругу, к которому он принадлежит по праву, он может найти прибежище, только изменив самому себе, коль скоро он вынужден выбирать между компромиссом и собственными устремлениями, выбор предрешен.

Выбор его сделан, но он страдает. Одна лишь работа успокаивает его да еще природа. "Я гляжу в синее небо или смотрю на траву, и в душу мою нисходит покой", - говорит он.

Убеждения его созрели. Прочитав "Азбуку рисунка" Кассаня, солидный труд по теории перспективы, он сопоставил свои работы с выводами автора и с радостью и восторгом вдруг ощутил необыкновенную уверенность. Он беспрестанно рисовал Син, и под могучим наплывом чувств возникали прекрасные работы, созданные рукой мастера: женщина, размышляющая о жизни; женщина, обуреваемая раскаянием; мать, кормящая ребенка грудью; "The Great Lady" - "стройная белая женская фигура, тревожно высящаяся в ночном мраке", ее гнетет бремя человеческих бед и еще - как их соучастницу - раскаяние. И, наконец, нет, прежде всего, "Sorrow" - "Скорбь": обнаженная женщина с отвислой грудью и растрепанными волосами сидит, уронив голову на скрещенные руки, и рыдает - живой символ нищеты и страдания. "Sorrow is better than joy" - "Скорбь лучше радости". Под этим рисунком Винсент написал фразу из Мишле: "Мыслимо ли, чтобы на нашей земле женщина была столь одинока и столь несчастна?"

К кому обращен этот вопрос, как не к сонму лжехудожников и фарисеев, тех, кто похваляется своей гуманностью, но чье добродетельное негодование порождено лишь лицемерием?

Винсент знал, что его отвергли. Но знал он и то, что сейчас перед ним открывается волшебный мир. "Я - художник", - шептал он.

14.	СИН В БЕЛОМ С СИГАРОЙ, СИДЯЩАЯ НА ПОЛУ. 1882. Карандаш, черный мел, сепия, белила, перо, кисть, размывка, бумага, 45,4Х46. Оттерло. Музей Крёллер-Мюллер
14. СИН В БЕЛОМ С СИГАРОЙ, СИДЯЩАЯ НА ПОЛУ. 1882. Карандаш, черный мел, сепия, белила, перо, кисть, размывка, бумага, 45,4Х46. Оттерло. Музей Крёллер-Мюллер

Он чувствовал, как зреет в нем могучая, неодолимая сила. "Сознание, что ничто, кроме болезни, не отнимет у меня этой силы, которая развивается и крепнет, - писал он Тео, - позволяет мне смело смотреть в будущее и терпеть множество лишений в настоящем. Какое счастье, - продолжает он, - любоваться каким-нибудь предметом и, находя его прекрасным, размышлять о нем, запомнить его и затем сказать: я нарисую его и буду работать до тех пор, пока он не оживет под моей рукой".

Прочь сомнения, рабские поиски вслепую! Надо лишь поддерживать высший накал этой силы, неустанным трудом добиваться новых успехов и идти вперед, беспрерывно идти вперед.

Как-то раз в апреле, рисуя в дюнах, Винсент встретил Мауве и попросил его прийти взглянуть на новые работы. Художник, избегавший Винсента, отказался не раздумывая. Вспыхнула ссора. "Ведь и я - художник!" - крикнул Винсент собеседнику, чем тот, по всей вероятности, был уязвлен в высшей степени. Мауве обругал своего бывшего ученика, попрекнул за "мерзкий характер". "Между нами все кончено", - бросил он ему. Оскорбленный его выходкой, Винсент в ярости повернулся к нему спиной и побежал назад, в свою мастерскую. Разрыв с обществом, которое представлял Мауве, завершен. Он был неизбежен. Гнойнику всегда лучше прорваться. Возвратившись домой, Винсент схватился за перо, чтобы написать Тео. Он поведал ему о ссоре с Мауве. В чем дело? Тео там, у себя в Париже, ни о чем не подозревает. За что только все травят Винсента? "Что ж, господа, - гневно восклицает он, - вас, столь приверженных к условностям и приличиям, и это ваше право, если только вы искренни до конца, - вас я хочу спросить: что благороднее, деликатнее, мужественней - покинуть женщину или сжалиться над покинутой?" Да, он готов сознаться в преступлении - этой зимой он, Винсент, спас уличную женщину. Короткими, словно рублеными, фразами он поведал Тео о своих отношениях с Син. "Мне кажется, - писал он, - что всякий мужчина, который хоть чего-нибудь да стоит, поступил бы на моем месте точно так же". Но другие, кажется, иного мнения на этот счет? Пусть так - значит ли это, что правы они, а не он? Да и зачем люди вмешиваются в его личную жизнь? Он волен поступать как ему заблагорассудится. "Эта женщина привязалась ко мне теперь, как ручная голубка; а ведь я могу жениться только раз в жизни, и не лучше ли мне жениться именно на ней, потому что тогда я смогу и впредь ей помогать, иначе нужда снова толкнет ее на прежний путь, ведущий в пропасть". Вот как обстоит дело! "Мауве, Тео, Терстех, в ваших руках мой хлеб - неужели вы оставите меня голодным и отвернетесь от меня? Я сказал свое и теперь жду, что мне ответят".

Тео настороженно отнесся к поступку брата. Од счел нужным предостеречь его в отношении Син, которая представлялась ему хитрой женщиной, без труда окрутившей доброго и доверчивого Винсента. Радуясь, что облегчил душу, открыв брату тяготивший его секрет, Винсент в каждом письме упорно оспаривал доводы Тео. Да и о чем тут спорить? Винсент не из тех, кто идет на попятный. "Я между двух огней. Если бы я ответил тебе: "Да, Тео, ты прав, я прогоню Христину", то, во-первых, солгал бы, признавая твою правоту, а во-вторых, пообещал бы совершить подлость. Если же я стану тебе перечить и ты займешь такую же позицию, как Терстех и Мауве, тогда, можно сказать, пропала моя голова ... Но молчать для того только, чтобы не лишиться вашей помощи, представляется мне омерзительным, и я предпочитаю все поставить на карту".

Винсент, на уставая, объяснял свое поведение брату, оправдывался перед ним. При этом он взывал в основном к его доброте и гуманности. Теперь они с Син привязаны друг к другу. Если он оставит ее, она снова пойдет на панель. И к тому же "лучше жить с последней шлюхой, чем одному". Увы, у него больше не осталось никаких надежд. Женщины, которых он любил, презирали его и смеялись над ним. "Мы с ней - двое несчастных, которые скрашивают друг другу одиночество и вместе несут тяжкое бремя; так невыносимое становится выносимым". Конечно, Син - одна из тех женщин, которых священники проклинают с амвона, но он, Винсент, не способен ни проклинать их, ни осуждать. Син помогла ему избавиться от одиночества, избежать того, чего он страшится больше всего на свете - остаться наедине с самим собой, ловя в собственном взгляде отражение пугающей переменчивости всего земного, этой гнетущей зыбкости. Он женится на ней. Они поселятся - по крайней мере Винсент надеется, что так будет, - в доме, который сейчас строится по соседству. Его чердак нетрудно будет переоборудовать в мастерскую, как-никак там больше места и света, чем в его нынешнем жилище. Син "знает, что такое нищета, я тоже ... Несмотря на нищету, мы готовы на риск. Рыбаки тоже знают, что море опасно, а в бурю можно погибнуть ... Но когда на самом деле начинается буря и спускается ночь - что страшнее, опасность или страх перед нею? Лучше уж реальное - опасность". Став на сторону Син, Винсент Ван Гог свершил предначертание судьбы. Он порвал со всем, что мешало ему идти своим путем, и, пусть даже смутно различая цель, к которой шел, он беззаветно отдался во власть завладевшей им силы. Он порвал с нравственным конформизмом своей семьи. Порвал с конформизмом в живописи, свойственным Мауве и его друзьям. Наконец, став на сторону Син и бросив вызов гаагским торговцам и обуржуазившимся живописцам, он порвал с социальным конформизмом. Всякий, кто цепляется за устои, в его глазах "слабый" человек.

"Самым решительным образом, - писал он Тео, - я, как говорится, покидаю свой круг ... мой дом будет домом рабочего. Это мне больше по душе. Я хотел этого и раньше, но тогда не смог это осуществить". Он добавил: "Пусть нас разделяет пропасть - надеюсь, ты все же не откажешься протянуть мне руку".

Однако Винсент зря опасался разрыва с братом. Напротив, можно подумать, будто"последнее событие еще больше сблизило его с Тео. Винсент теперь с каждым днем все больше искал поддержки у Тео, и только у него одного. Уверившись в добром отношении брата, Винсент с новой страстью принялся за работу. "В иные дни я делаю по пять рисунков, - сообщал он, - но из двадцати, как правило, удается только один ... Я наверняка сам почувствую, какой из этих рисунков хорощ, - уточнял он, - и этот мы оставим себе". В будущем - рано или поздно - Тео будет вознагражден за свою доброту и верность.

15. СКОРБЬ. Ноябрь 1882. Литография, 38.5Х29. Амстердам. Муниципальный музей
15. СКОРБЬ. Ноябрь 1882. Литография, 38.5Х29. Амстердам. Муниципальный музей

Винсент продолжал работать над заказом дядюшки Кора. Он сделал уже семь рисунков, но у него не было денег, чтобы выслать их в Амстердам, - вот до чего он дошел! И все же он продолжает работать, старательно избегая встреч с домовладельцем, которому он не может заплатить за квартиру. Совершенно неожиданно появился Ван Раппард. Приход друга очень приободрил Винсента. Он показал Ван Раппарду свои рисунки и долго обсуждал с ним их фактуру, внимательно прислушиваясь к его советам: они могли пригодиться ему при доработке. Все рисунки - sketches from life: рабочие кварталы, рыбосушильни, сады в цвету. Винсент зарисовал также дровяной склад, который был виден из окна мастерской. Выполненные в жесткой манере, эти рисунки поражали напряженным, взволнованным реализмом, который усиливался оригинальной перспективой. Заметив, что один из рисунков порван, Ван Раппард сказал Винсенту: "Надо отдать его подклеить". "У меня нет денег", - признался Винсент. Ван Раппард великодушно ссудил Винсенту два с половиной флорина. Теперь дядюшка Кор получит свой заказ! Всегда стараясь показать, что он умеет ценить дружескую помощь, Винсент выслал дядюшке рисунки лишь после того, как тщательно отделал их ...

Каждый день, в четыре часа утра, Винсент отправлялся в рабочие кварталы Гааги или же в Схевенинген, в дюны, а не то в сушильни, где сушили камбалу; целый месяц он исступленно работал. Стремясь зарисовать heads of the people - народные типы, - он часто бывал в трактирах, в залах ожидания третьего класса. Бесконечно восхищаясь гравюрами, методом black and white, он увлеченно коллекционировал все произведения Милле, Гаварни, Гюстава Доре, а также английских художников из журналов "Грэфик" и "Лондон ньюс".

К сожалению, его здоровье, расшатанное лишениями, которым он сам себя подвергал, душевными переживаниями последних недель и неутомимым трудом, оставляет желать много лучшего.

Рисуя, Винсент выкладывается до конца. "Не говоря уже об интеллектуальном усилии, о духовной пытке, это ремесло требует от тебя ежедневно огромных затрат энергии".

В дюнах Винсент схватил простуду, и теперь его трясет лихорадка. К тому же у него нервное истощение. Реакция дядюшки Кора на рисунки Винсента также едва ли могла ободрить его.

16. КРЫШИ (Вид из окна мастерской Ван Гога в Гааге). Июль 1882. Акварель, бумага, 39Х55. Париж. Собрание Г. Ренан
16. КРЫШИ (Вид из окна мастерской Ван Гога в Гааге). Июль 1882. Акварель, бумага, 39Х55. Париж. Собрание Г. Ренан

Вместо тридцати флоринов, на которые он рассчитывал, Винсент получил только двадцать. Очевидно, навсегда потеряв надежду, что из племянника со временем выйдет знаменитость хотя бы местного значения, дядюшка Кор спрашивал: неужели Винсент вообразил, что подобные рисунки представляют хоть какую-то коммерческую ценность? "Я ответил, - сообщает Винсент Ван Раппарду, - что не претендую на способность разбираться в коммерческой ценности вещей. Если он, торговец картинами, говорит мне, что мои работы ценности не имеют, я не стану противоречить ему и не буду оспаривать его мнение. Однако, на мой взгляд, художественная ценность гораздо важнее, и сам я предпочитаю углубляться в созерцание природы, нежели в подсчеты цен. И наконец, если я вообще заговорил о цене, а не отдал ему эти рисунки задаром, то лишь потому, что у меня, как у всякого человека, есть человеческие потребности - я должен кормиться, платить за жилье и так далее, а следовательно, я обязан как-то решать эти сравнительно маловажные вопросы".

Винсент в ярости. Он догадывается, что его будут упрекать в "неблагодарности", в "грубости". И если он рассказывает Ван Раппарду про всю эту суету, то лишь для того, "чтобы хоть немного выпустить пар".

"Разумеется, богатые торговцы - добрые, честные, прямодушные, верные и чуткие люди, - язвительно пишет он, - тогда как мы, бедняги, без устали работающие то под открытым небом, то в мастерской, ранним утром и поздней ночью, под обжигающими лучами солнца и в метель, - мы, конечно, люди неотесанные, лишенные здравого смысла и "учтивых манер". Винсент знал, чего он хочет, и страдал оттого, что его не понимали. "Искусство ревниво, - говорил Винсент, - оно отнимает у нас все наше время и все силы. И когда всецело отдаешься ему, а тебя при этом считают неделовым человеком или еще бог весть чем, на душе порой становится очень горько".

Как бы то ни было, он сжег все корабли. В начале июня Винсент - в состоянии тяжелой подавленности, усугубленной венерической болезнью, которой он заразился от Син, - поступил на излечение в одну из гаагских больниц. А Син предстояло вскоре покинуть Гаагу, чтобы в предвидении родов заблаговременно лечь в лейденскую больницу.

Винсент ненавидел свой недуг. "Люди вроде меня, - ворчал он, - не должны были бы болеть ... Искусство ревниво, оно не хочет, чтобы болезнь одерживала над ним верх. Я стараюсь угодить искусству". Борясь с недугом, он стремится как можно скорее вернуться к работе. "Я живу, чтобы рисовать, - повторял он, - а не для того, чтобы поддерживать свое тело в добром здравии. Справедливость загадочных слов: "Кто потеряет душу свою ... тот обретет ее" подчас совершенно очевидна".

И все же Винсент был настолько утомлен и изнурен, что поначалу покорился врачам, принудившим его к полной бездеятельности. Ему понравилось в больнице, где он лежал в палате, насчитывавшей десять коек. Он был доволен уходом. Но, торопясь встать на ноги, он вел себя неосмотрительно. Ему стало хуже. Только на третью неделю к нему стали понемногу возвращаться силы. Он снова начал рисовать и читать, открыл для себя Золя, который привел его в восторг, подружился с художником Брейтнером, лежавшим в той же больнице. Суждения и советы Брейтнера, почитателя Домье, человека, который силой таланта превосходил остальных гаагских художников, способствовали созреванию мастерства Винсента. Свои усилия Винсент направил преимущественно на овладение перспективой, мастером которой он окончательно стал в эти дни.

Шла четвертая неделя пребывания Винсента в больнице, когда он получил письмо от Син, истинный вопль о помощи. Потрясенный, он стал торопить врачей, возражавших против преждевременной выписки, и, покинув больницу, уехал в Лейден.

1 июля. В лейденской больнице Винсент сидел у кровати, на которой лежала вконец ослабленная Син, а рядом стояла люлька, где спал "мальчик, родившийся этой ночью", из одеяла торчал его курносый носишко. Винсент размышлял: "Как быть дальше?" Ему и без того изрядно досталось за связь с Син. Что скажут люди, если он навсегда возьмет ее в свой дом вместе с ребенком? Но, с другой стороны, роды у Син были трудные. Нервы ее расстроены, общее состояние скверное. Один из больничных профессоров сказал Винсенту: единственное, что может ее спасти - это "упорядоченная семейная жизнь".

17. УЛИЦА. Июль 1882. Перо, белила, черный мел с отмывкой, бумага, 26X35,5. Амстердам. Муниципальный музей
17. УЛИЦА. Июль 1882. Перо, белила, черный мел с отмывкой, бумага, 26X35,5. Амстердам. Муниципальный музей

"Когда ты оправишься от родов, - сказал он Син, - переезжай ко мне; я сделаю все, что смогу".

"Если бы мы не отваживались на некоторые поступки, мы, право, были бы недостойны жить", - повторяет Винсент.

Как он и предполагал, за сравнительно небольшую плату Винсент снял чердак в соседнем доме и поселился в нем с Син, ее новорожденным сыном и старшим мальчиком. Для младенца Винсент купил подержанную люльку. Теперь он мог тешить себя иллюзией, будто и у него есть свой домашний очаг. - "Когда ты приедешь повидаться со мной, - писал он Тео, - ты уже не найдешь меня в печали или в унынии; ты очутишься в домашнем кругу, который, я думаю, устроит тебя и, во всяком случае, не будет тебе неприятен. Ты увидишь мастерскую молодого художника, молодую еще семью в разгаре работы. Никакой мистики или таинственности - моя мастерская корнями стоит в самой гуще жизни. Это мастерская с люлькой и стульчиком для ребенка". Полностью взяв себя в руки, Винсент работает, с беспощадной трезвостью оценивая свое положение и трудности, стоящие на пути к претворению в жизнь его надежд. "Кто я такой в глазах большинства людей? Совершеннейший нуль, или чудак, или малоприятный человек, у которого нет и никогда не будет положения в обществе - короче, пустое место. Допустим, именно так обстоит дело, тогда я хотел бы показать в своих работах, что таит в себе душа подобного чудака и ничтожества".

Воля художника ясна. "Я хочу делать такие рисунки, - поясняет он, - которые поразят многих людей ... рисунки, в которые я вложу частицу моего сердца". Быть художником, на взгляд Винсента, значит свидетельствовать, значит в наилучшей форме выражать лучшее, что в тебе есть. Каждый рисунок, каждая акварель позволяют художнику все глубже проникать в суть окружающего мира и собственного я. Каждое его произведение - это исповедь, окрашенная исчезающим мгновением, отмеченная печатью трагической переменчивости вещей. "Любой фигурой или пейзажем я хотел бы выразить не просто чувствительную грусть, а глубокую скорбь", - поясняет он. Поселившись в новой мастерской, Винсент с первых же дней избрал основным предметом изображения для своих этюдов детскую колыбель - светлый символ домашнего очага, который отныне будет освещать всю его жизнь. В то же время Винсент часто рисовал "старую кряжистую иву с подстриженной кроной" - одно из тех узловатых, скрюченных и могучих деревьев, которые словно и не страшатся никаких бурь. "Тео, я решительно не могу считать себя пейзажистом, - писал Винсент в начале нового года, - какие бы пейзажи я ни писал, в них всегда будет присутствовать человек". Подстриженная ива для Винсента Ван Гога - своего рода лирически переосмысленный автопортрет, символический образ, передающий трагическую исповедь. "В общем, - писал он, - я хочу, чтобы обо мне говорили: этот человек умеет чувствовать глубоко и тонко. И это, понимаешь ли, несмотря на мою так называемую грубость, а может быть, именно благодаря ей".

18. ДЕВОЧКА, СТОЯЩАЯ НА КОЛЕНЯХ ПЕРЕД КРОВАТКОЙ С РЕБЕНКОМ. Март 1883. Уголь, белила, карандаш, бумага, 48Х32. Амстердам. Муниципальный музей
18. ДЕВОЧКА, СТОЯЩАЯ НА КОЛЕНЯХ ПЕРЕД КРОВАТКОЙ С РЕБЕНКОМ. Март 1883. Уголь, белила, карандаш, бумага, 48Х32. Амстердам. Муниципальный музей

Винсент решительно повернулся спиной к обществу. Он знал, к чему стремился, знал и то, что его цель недостижима в этом обществе и что нельзя идти ни на какие уступки, нельзя проявлять слабость или малодушие. "Художник обязан полностью погрузиться в натуру, - говорил он. - Работать для продажи, на мой взгляд, значит избрать далеко не лучший путь". Знакомые не желали с ним встречаться. Что ж, отлично! Ему и прежде многое приходилось терпеть, но "по мере того как я лишаюсь то одного, то другого, - утверждал он, - мой взгляд все острее схватывает живописную сторону бытия". Он не скучал по беседам с художниками. Он не желал подчиняться каким бы то ни было канонам. Он хотел ощутить жизнь, реальность, и притом ощутить по-своему. Природа - мудрая наставница. "Самая жалкая лачуга, самый заброшенный уголок видятся мне как картины или рисунки, - заявлял Винсент, исполненный энтузиазма и уверенности в себе. - И мой ум, увлеченный неодолимым порывом, начинает работать в этом направлении". Наступит день - он поклялся себе, что такой день наступит, - когда его брат будет вознагражден за все жертвы, которые он принес.

Больше, чем в прежние времена, Винсент делился своими переживаниями с Тео. Он регулярно отсылал в Париж длинные письма, иногда украшая их рисунками, - письма, всегда напоминавшие оправдательную речь. Винсент знал, сколь многим он обязан брату, который поддерживал его и деньгами и дружеским участием. Он считал своим долгом отчитываться перед Тео, неизменно стараясь показать брату, что заботы его не пропадают даром. И потому он подробно описывал каждую из своих работ, отмечая достигнутые успехи, пространно мотивировал свои действия и в каждом письме упорно возвращался к одной и той же теме, например, к своей связи с Син, поразившей и возмутившей всех людей его круга. "Меня и Син связывает нечто настоящее, это не фантазия, а реальность", - повторял он, стараясь к тому же представить свой недавний переезд на новую квартиру - этот довод вызывает невольную улыбку - как доказательство собственной практичности. Можно вообразить, с какой поспешностью и старанием Винсент наводил порядок в новом жилище: в июле, воспользовавшись летним отпуском, к нему должен был приехать брат Тео.

Встреча эта могла сыграть важную роль в его жизни. Тео хотел убедить Винсента, что его связь с Син - ошибка. Но Винсент не намерен отказываться от своего зыбкого счастья. Бесполезно об этом говорить. Давай лучше поговорим об искусстве. Винсент показал Тео свои рисунки и акварели. Маслом он не писал с тех пор, как поссорился с Мауве. На деньги, которые дал ему Тео, он купил себе холст и краски. Теперь, приобретя опыт рисовальщика и после длительной работы по изучению перспективы, он чувствовал себя подготовленным к освоению техники масляной живописи.

Проводив брата, Винсент сразу же взялся за кисть. Он писал исступленно, весь во власти какой-то тревожной радости, воодушевления, которого прежде не испытывал, восторженного изумления. "Я твердо знаю, - радостно сообщает он Тео, - никто бы не сказал, что это мои первые этюды маслом. По правде говоря, меня это несколько удивляет - я думал, что первые этюды у меня будут совсем скверными и только со временем дело пойдет на лад. Но во имя правды я должен сказать тебе, что они недурны". На этот раз он и в самом деле открыл для себя живопись. "Это могучее выразительное средство! - восклицал он. - Ив то же время живопись позволяет передавать тончайшие оттенки ... Это открывает самые широкие возможности".

Он не уставал бродить по окрестностям Гааги, устанавливая свой мольберт то в дюнах Схевенингена, то на лугах Рейсвейка, на обочинах дорог, у огородов, в буковых рощах и в картофельных полях, уходя с головой в свое страстное увлечение живописью. "С тех пор как я купил себе краски и все необходимые художнику принадлежности, - сообщал он Тео 15 августа, - я работал не разгибая спины и теперь совсем обессилел из-за того, что написал семь этюдов ... Я буквально не мог сдержать себя, - признавался он, - я не мог ни прервать работу, ни отдыхать ..." И он добавлял почти в экстазе: "Когда я пишу картину, я чувствую, как в моем сознании рождаются красочные видения... полные широты и силы". Он не. щадил себя. "Если и выбьешься из сил, то ведь это пройдет, зато будет обеспечен урожай этюдов - так же как крестьянину урожай хлеба или запасы сена".

Одно за другим Винсент посылал брату письма, дышащие лихорадочной увлеченностью.

"Я с такой охотой пишу картины, что мне трудно делать что-либо другое", - признавался он Ван Раппарду. "В живописи заключена частица бесконечного, - писал он Тео. - Только это не так просто объяснить ..." - добавлял он, чуть ли не теряя от восторга дар речи.

Как-то раз в лесу он писал клочок земли, вскопанный лопатой; разразился ливень, но Винсент оставался на своем посту. Когда гроза кончилась, он опустился на колени и долго разглядывал грязную мокрую землю, силясь постичь "великолепный темный тон, который лесная почва приняла после дождя".

Но даже в экстазе Винсент всегда подмечал свои слабости. Каждый мазок вызывал у него тьму вопросов, которые он неотступно, неистово силился разрешить. О буковой роще, в которой он работал, Винсент говорил: "Надо так написать ее, чтобы в ней можно было дышать и прогуливаться и чтобы она была напоена запахами". Однако техника его еще слишком слаба, овладеть ей ему не удается. Почерк его остается избитым, лишенным подлинной оригинальности, однако уже угадывается истинная страсть. У Винсента были все основания удивляться, как это Герард Бильдерс, чьи "Письма" и "Дневник" он только что прочитал, мог сетовать на "чудовищную скуку", которую испытывал при создании картин. "Схватка с природой" не оставляла Винсенту ни минуты отдыха. Он писал быстро, энергичными мазками, единым духом, чтобы не упустить переменчивых световых эффектов.

СТРАНИЦА ПИСЬМА К TEO ИЗ ГААГИ. Август 1882
СТРАНИЦА ПИСЬМА К TEO ИЗ ГААГИ. Август 1882

"В некотором смысле я рад, что не учился писать маслом. Может быть, тогда я научился бы оставлять без внимания подобные эффекты, а теперь я говорю: нет, именно они мне и нужны. Если это невозможно, значит, это невозможно, но я попытаюсь добиться своего, хоть и не знаю, как к этому подступиться. Я и сам не могу сказать, как я пишу картину. Когда я вижу нечто поражающее мое воображение, я усаживаюсь у белого холста, разглядываю то, что находится у меня перед глазами, и говорю себе: из этого белого холста ты должен что-то создать. Возвращаюсь домой недовольный - отставляю холст в сторону и, немного отдохнув, разглядываю его с известной тревогой: я по-прежнему не доволен - слишком живо стоит у меня перед глазами прекрасная природа, чтобы я мог быть доволен, и все же я вижу в своей картине отзвук того, что меня потрясло, вижу, что природа поделилась со мной какой-то своей тайной, сказала мне свое слово, и я его застенографировал. В моей стенограмме могут встретиться слова, которые невозможно расшифровать - ошибки или пропуски, - и все же в ней сохранилось кое-что из того, что поведали мне роща, морской берег или человеческая фигура, и передано это не каким-либо стандартным или условным языком, идущим от заученных приемов или системы, а языком, порожденным самой природой".

Отдавшись этой безграничной, всепожирающей страсти, Винсент жил чуть ли не в полном одиночестве.

Он теперь больше ни с кем не встречался, даже с художниками. Иногда, устав от своего одиночества, он вздыхал, но в то же время говорил: "Это позволяет мне сосредоточить внимание на вещах непреходящих - я имею в виду вечную красоту природы". Менее чем когда бы то ни было склонный к уступкам, он уверен в правильности своего пути. "Я предпочел бы служить рассыльным в гостинице, чем штамповать акварели", - сказал он Ван Раппарду. Ван Раппарда, которому, как и другим людям, было далеко не чуждо стремление к светскому успеху, он поздравил от всей души, когда организаторы какой-то выставки отказались принять его картину. "Я не стану Вас уверять, что со мной было бы в точности то же самое, по той простой причине, что мне никогда и в голову не приходило выставляться ... У меня не было и, как мне кажется, никогда не будет желания просить публику, чтобы она пришла посмотреть мои картины. Похвала мне отнюдь не безразлична, но надо, чтобы она выражалась без излишнего шума. Самое, на мой взгляд, нежелательное - это популярность известного толка".

Побережье Схевенингена
Побережье Схевенингена

Ввязаться в "склоки между художниками"? Что угодно, только не это! Как было сказано в старину, "собирают не с терновника виноград, не с репейника смоквы". Винсент примирился со своей участью, понимая ее как самое высокое призвание: что ж, он будет отверженным, посвятит себя служению неведомому, беспощадному божеству. Вспомнив речения мистиков, он с несокрушимой убежденностью, с горькой проницательностью повторил страшные слова Фомы Кемпийского: "Чем больше я бываю среди людей, тем меньше чувствую себя человеком". Между тем его искусство требовало от него силы чувства - "этой великой вещи, без которой ничего нельзя было бы совершить". Надо, говорит он Ван Раппарду, "чувствовать к людям горячую симпатию и истинную любовь - ко всем людям, не то ваши рисунки всегда будут холодны и худосочны". Вот почему, заключает он, "необходимо следить за самим собой, не допускать душевного охлаждения". Только в одиночестве может расцвести любовь.

Винсент понимал, что его заключения справедливы, но примириться с ними ему было нелегко. Он горько сожалел о том, что люди устроены именно так, а не иначе, и, сознавая все величие задач, с тоской думал, как хорошо было бы, если бы художники объединились. Увы, "чаще всего такие затеи ничем не оканчиваются". Что ж, будь что будет, довольно разговоров - за работу! Надо идти вперед! Надо привыкнуть к этому одиночеству - невыразимо тяжелому, но неизбежному. Винсент сознает, что "никто не принимает его творчество всерьез", но должно ли это пренебрежение мешать ему творить? Разве нет у него внутреннего убеждения в правильности избранного пути?

"Я чувствую в себе творческую силу, - заявлял он в письме к Тео, - я знаю, что придет время, когда я, можно сказать, каждый день буду создавать нечто стоящее". Важно только одно - дело. "Развивать в себе энергию и мысль", сказать себе, что "великие творения создаются не только по вдохновению, что они суть совокупность малых достижений", - вот из чего должен исходить человек, строящий свою жизнь по определенному плану, потому что - невзначай Винсент сформулировал блестящий афоризм - "величие не дается само собой - его надо добиваться".

В чем же его величие? В его искусстве. А что такое рисунок, что значит рисовать?

Рисовать, отвечал Винсент, "все равно что пробиваться сквозь невидимую железную стену, отделяющую все то, что ты чувствуешь, от того, что ты способен передать".

Однако "бесполезно колотить изо всех сил по этой стене кулаками, надо сделать под нее подкоп и преодолевать ее исподволь, медленно и терпеливо". Именно этому посвятил главные свои усилия Винсент. Отложив ненадолго живопись, он без устали рисовал, стараясь прежде всего мастерски овладеть рисунком. К тому же он был так беден, что попросту не имел возможности систематически писать маслом.

Винсент подумывал, не вернуться ли ему в Боринаж. Мечтал он также о безлюдной и дикой провинции Дренте, где провел несколько недель Ван Раппард. "Вероятно, она напоминает Северный Брабант моего детства, каким он был лет двадцать назад. Помню, что ребенком я видел вересковые пустоши и маленькие крестьянские усадьбы, ткацкие станки и прялки ... Суровая поэзия вереска навсегда останется жить в моей душе. Значит, в Дренте все еще растет точно такой же вереск, какой я видел в свое время в Брабанте". Сентябрь. Октябрь. Время шло. Порой Винсент изменял пейзажам и начинал писать фигуры, которые "с каждым днем все больше интересовали его". Несколько стариков, "сирот" из богадельни, соглашались ему позировать. Вновь и вновь он отправлялся работать в кварталы бедноты, в дюны Схевенингена. Восторженно отзывался он о работах старых мастеров: "Ах, увидеть бы все, что писали Рембрандт и Франс Хальс!" - восклицал Винсент. Он по-прежнему коллекционировал гравюры, пренебрегая своими материальными нуждами, не считаясь с тем, что он был "чрезвычайно стеснен" в деньгах.

19. ЖЕНЩИНЫ, НЕСУЩИЕ УГОЛЬ. Ноябрь 1882. Акварель, белила, бумага, 32Х50
19. ЖЕНЩИНЫ, НЕСУЩИЕ УГОЛЬ. Ноябрь 1882. Акварель, белила, бумага, 32Х50

На той же неделе, когда Винсент поведал Тео о своих затруднениях, он получил посылку от родителей, в которую были вложены зимняя куртка, брюки из грубошерстной ткани и теплое женское пальто - этот подарок ясно говорил о том, что вопреки всему родители по-прежнему любили своего сына. "Я был весьма растроган этим", - признавался Винсент. Да и как можно было не растрогаться? Дома у него положение было тяжелое. Этот человек, сердце которого переполняла доброта, не мог совершить чуда - таких людей, как Син, не переделаешь. Она жила, как привыкла жить. Скудные средства Винсента, единственным источником которых были денежные переводы, регулярно поступавшие от Тео, Син растрачивала на вино и сигареты. Она пила, курила, сплевывала и бранилась, даже перестала присматривать за ребенком; возвращаясь домой, Винсент был вынужден сам кормить малыша кашей. Он не жаловался, несмотря ни на что, прощал Син ее выходки и все же глубоко страдал. Он самый обездоленный из всех людей на свете. Нет никакой радости в его жизни, кроме этого младенца в люльке, один он скрашивает его унылые дни, словно "луч солнца". Конечно, он желал бы иметь хоть какой-нибудь заработок - он даже подумывал о литографии, полагая, что людям из народа было бы приятно украсить свои жилища репродукциями, которые можно было бы купить по дешевке, не выше десяти центов за штуку. В этих целях он нарисовал на камне силуэты землекопов и людей, пьющих кофе, затем возвратился к своим прежним работам, таким, как "Скорбь"("Sorrow"), для которой позировалаСин, и "Горюющийстарик" ("WornOut") - "старик рабочий сидит, в задумчивости, уронив на руки голову (на этот раз лысую), упершись локтями в колени". Увидев эти рисунки, художник Ван дер Вееле посоветовал Винсенту приняться за крупные композиции. Но Винсент ответил, что для этого еще не настало время. Вопреки всем препонам, вопреки страшной нищете он продолжал идти своим путем, убежденный, что ему нечего и не от кого ждать. Торговцы интересуются только тем, что легко продать, - pleasing saleable: "они потакают самым худшим, самым примитивным склонностям публики и воспитывают дурной вкус". Успехом у него на родине пользовались лишь омерзительные "декаденты". Тщетно стал бы он искать сочувствия у толпы. "Мы не должны тешить себя иллюзиями, - писал Винсент Ван Раппарду, - а, напротив, приготовиться к тому, что нигде не встретим понимания, что нас станут презирать и травить, но, несмотря на все это, мы обязаны сохранить мужество и энтузиазм". Правдивость, абсолютная искренность - вот единственное, к чему надо стремиться.

20. ШАХТЕР. Декабрь 1882. Черный литографский мел, карандаш, белила, перо, кисть, размывка, бумага, 49,5X27,5. Оттерло. Музей Крёллер-Мюллер
20. ШАХТЕР. Декабрь 1882. Черный литографский мел, карандаш, белила, перо, кисть, размывка, бумага, 49,5X27,5. Оттерло. Музей Крёллер-Мюллер

Энтузиазм? Никто другой на месте Винсента не мог бы испытывать это чувство. Приезд отца заставил его окончательно осознать, в какую пропасть увлекла его Син. Ни единого упрека не вымолвил пастор, а лишь удивленно и грустно молчал, но этот немой укор был для Винсента хуже всякой брани. Он уже понимал, что ему не спасти Син. Но какое дело святому до очевидных фактов? "Я по-прежнему думаю, - говорил Винсент, - что нельзя оставить женщину, если она мать и покинута всеми".

Он жил впроголодь. Все, что не успевала промотать Син, он тратил на свое искусство, нанимая за плату натурщиков, предпочитая голодать, лишь бы не замедлить работу. Заведомо принося себя в жертву искусству, сознавая весь риск этой беззаветной жертвы, но не желая знать ничего, кроме велений искусства, он как-то сказал своему брату пророческие слова: "Во мне горит огонь, которому я не могу дать погаснуть, который я, напротив, обязан разжигать, хоть я и не знаю, к чему это приведет. Я не удивлюсь, если все кончится для меня печально. Но в иных случаях лучше быть побежденным, нежели победителем, так, например, лучше быть Прометеем, чем Зевсом". Когда дело касается искусства, он непримирим. На Ван Раппарда, выручившего его в трудную минуту, он тем не менее набросился с упреками за то, что тот согласился взять заказ: "Чем чаще Вы будете писать декоративные вещи к "торжественным случаям", как бы очаровательны и удачны они ни были, тем больше Вам придется поступаться Вашей совестью художника". Год шел к концу. У Винсента совсем не осталось сил. И все же 3 января нового, 1883 года он написал брату: "Надеюсь, старина, что благодаря упорному труду я когда-нибудь научусь писать хорошие вещи. Я еще не достиг этого, но я не упущу своей добычи и буду биться за нее ... Вперед, вперед!"

Он работал "с холодной одержимостью", полагая, что обогащает свое мастерство, а связь с Син между тем обогащает его жизнь - "одно сопутствует другому". Глубокая мысль, над которой стоило бы задуматься многим художникам. И все же, всячески стараясь поддерживать в себе веру в будущее, Винсент не мог закрывать глаза на гнетущую неустойчивость своего положения: "Подчас, когда меня одолевают заботы, мне кажется, будто я плыву на корабле по бурным волнам. Но, в общем, хоть я и знаю, что море таит в себе множество опасностей и что в нем можно утонуть, все же я очень люблю море и готов сравнительно спокойно встретить грядущие невзгоды".

21. ЛОТЕРЕЯ. Октябрь 1882. Акварель, бумага, 38Х47. Амстердам. Муниципальный музей
21. ЛОТЕРЕЯ. Октябрь 1882. Акварель, бумага, 38Х47. Амстердам. Муниципальный музей

Здоровье Винсента расшатано. Начали сдавать глаза: ему даже больно смотреть. Он чувствовал, как его одолевает "какая-то слабость или непобедимая усталость". Однако это исхудалое тело обладало поразительной выносливостью, которую поддерживала и пришпоривала неистощимая воодушевленность Винсента. Когда крайняя нехватка денег мешала ему неотрывно заниматься живописью и акварелью, Винсент довольствовался карандашом и мелом.

"Горный мел, - восторженно писал Винсент, - наделен душой и жизнью, и ... можно подумать, будто он понимает, чего от него хотят, он слушается тебя и подчиняется ... У него настоящая "цыганская душа"... Он цвета вспаханного поля в летний вечер. Я бы накупил его с полсетье, если бы его меряли такой мерой". А как-то раз в феврале этот нищий с ликованием сообщил, что на публичных торгах приобрел все двадцать с лишним томов журнала "Грэфик"! Эта покупка, преисполнившая его радостью, в то же время навела его на грустные размышления: "Разве не смешно, по существу говоря, что такой человек, как я, предложил самую высокую цену за эти тома на публичном книжном торге в городе искусства, каким слывет Гаага? ... Мне даже в голову не могло прийти, что я приобрету эти книги ... Хоть я и счастлив, что они теперь мои, все же мне грустно, что ими так мало интересуются ... Не находите ли Вы, что мы живем в пресную эпоху? А может быть, я просто вообразил себе это? Такое отсутствие страсти, тепла, сердечности! Впрочем, мне приятно листать "Грэфик". Листаешь и невольно думаешь самым эгоистическим образом: какое мне дело до всего этого! Я вовсе не намерен скучать, даже если живу в пресную эпоху. Но не каждый день бываешь эгоистом, и, когда не бываешь им, тебя охватывают горькие сожаления".

22. СТАРЫЙ МОРСКОЙ ВОЛК. Январь 1883. Черный мел, белила, бумага, 44X28. Амстердам. Муниципальный музей
22. СТАРЫЙ МОРСКОЙ ВОЛК. Январь 1883. Черный мел, белила, бумага, 44X28. Амстердам. Муниципальный музей

Головы рыбаков в зюйдвестках, мусорные свалки, старые ведра, продырявленные корзины, котлы с выбитым дном, - "черт возьми, до чего красиво!" - дешевые столовки, рабочие с тачками - таковы сюжеты, которые отныне выбирает для своих этюдов Винсент. "Я рисую без перерыва", - писал он Ван Раппарду. Он прочитал "Сартор Резартус" Карлейля, любившего называть вещи своими именами, и этот автор порадовал его осуждением условностей - этого "старого хлама". Всесилие банальности приводило Винсента в ужас. "Давайте призовем друг друга писать исключительно с модели, - говорил он Ван Раппарду, - и повлияем друг на друга насколько возможно в том смысле, чтобы не работать на потребу торговцев и банальных любителей искусства, а стремиться к мужественности и силе, к истине, точности и честности". Он думал о Терстехе, олицетворявшем для него "вечное нет" - the everlasting no, - и этому ненавистному торговцу противопоставлял the everlasting yes - "вечное да", "настоящих людей", воодушевленных "неувядаемой верой".

Если бы только художники сплотились! "Разве не было бы добрым делом объединить наши усилия, сняв помещение, где каждый день собирались бы натурщики?" Натурщики, натурщики! Они все больше нужны ему, нужны, чтобы полнее отражать реальность. Но увы, на сотрудничество художников надеяться не приходится. Если так, то главное - не тратить порох попусту. "Берегите свои силы, - твердил Винсент Ван Раппарду. - Я хочу этим сказать, что Вы не должны употреблять их на что-либо, не имеющее прямого отношения к вашей цели".

Заболевший Ван Раппард харкал кровью, но вопреки предостережениям Винсента стремился добиться успеха на выставках, тратил время и силы на разные работы, например на роспись церквей, не имевшие, на взгляд Винсента, ровно никакого значения.

"Вы стрелок, - увещевал его Винсент, - один из немногих стрелков, у которых есть патроны в патронной сумке. Так тратьте же их лишь в тех случаях, когда и впрямь надо стрелять". И, продолжая спор, пояснял: "Не думайте, 6VHTO Я имею зуб против декоративных работ вообще и против орнаментации в частности - я противник этих занятий исключительно в силу условий, в которые мы с Вами поставлены в современной Голландии. Я не возражаю против того, чтобы отдавать этой работе известный избыток сил в эпоху могучего подъема, для которой характерна мощь духа и воля к обновлению. Но я решительно возражаю против этого в эпоху, когда непосредственный энтузиазм и энергия не характерны для общего состояния духа, в особенности у молодых".

23. ГОЛОВА ДЕВУШКИ С ШАЛЬЮ. Январь-февраль 1883. Черный мел с размывкой, карандаш, белила, бумага, 43,3Х25. Оттерло. Музей Крёллер-Мюллер
23. ГОЛОВА ДЕВУШКИ С ШАЛЬЮ. Январь-февраль 1883. Черный мел с размывкой, карандаш, белила, бумага, 43,3Х25. Оттерло. Музей Крёллер-Мюллер

После долгих колебаний, после того как он осведомил Ван Раппарда о своих отношениях с Син ("Я остерегаюсь наносить визиты"), Винсент в начале весны навестил своего друга в Утрехте. Он хотел показать ему множество завершенных этюдов, узнать его мнение о них и выслушать его советы. Наверно, в ту минуту он также остро нуждался в дружеском тепле. "Я не стану от Вас скрывать, что будущее отнюдь не рисуется мне в розовом свете", - писал он ему накануне отъезда. Мимолетная слабость, волнение и грусть нередко посещали его в те дни, и он лечился от этих бед одним-единственным средством - "сосредоточением всех сил ума на работе".

Короткий визит в Утрехт был для Винсента не только разрядкой - он возвратился в Гаагу, "воодушевленный" встречей с другом, полный новых замыслов, к тому же Ван Раппард ссудил ему немного денег. Винсент вновь обрел былую энергию. В эти майские дни по утрам он, как и прежде, с четырех часов принимался за работу, выполняя крупные композиции, рисуя "Торфяники в дюнах" (на листе размером один метр на пятьдесят сантиметров), "Песочницу", "Мусорную свалку" и "Угольную кучу" на территории Рейнского вокзала, которая была видна из его окна ... Но, без устали рисуя, он так же без устали читал Диккенса ("Повесть о двух городах"), Гюго ("Отверженные" и "Девяносто третий год"), Золя ("Что мне ненавистно") и другие книги, вызывавшие у него множество мыслей, которые он тут же излагал в своих письмах друзьям.

24. КРЕСТЬЯНКА, ВЕЗУЩАЯ   ТАЧКУ.  Март 1883.	Черный мел с размывкой, белила, акварель, бумага, 32X19. Гаага. Собрание Ван Девенте
24. КРЕСТЬЯНКА, ВЕЗУЩАЯ ТАЧКУ. Март 1883. Черный мел с размывкой, белила, акварель, бумага, 32X19. Гаага. Собрание Ван Девенте

Винсент страстно стремился передать движение, поскольку движение и жизнь - одно и то же, и до последнего времени это было главной его заботой. Наброски, эскизы, рисунки следовали один за другим в молниеносном темпе. Винсент бродил по деревням, рисовал крестьян, которые работали в поле, жгли сорняк, перетаскивали мешки или возили тачки. В седьмой, а не то и в восьмой раз он рисовал фигуру сеятеля. "И теперь, - победоносно сообщил Винсент Ван Раппарду, - он встал на свое место".

Да, это победа! Но победа, купленная дорогой ценой! Силы Винсента на исходе. Голодание, на которое обрекла его своим поведением Син, с каждым днем опускавшаяся все ниже, и изнурительный труд окончательно подорвали его здоровье; силы покинули его. Он с трудом добирался от своей мастерской до почты. С отчаянием убеждался он в своей немощи. Тело больше не слушалось его. "Я совершенно ясно и отчетливо вижу, как сказывается мое состояние на работе, и с тревогой спрашиваю себя: что же дальше?" Он больше не в силах нести свой крест. Опустив руки, он обратился к Тео с отчаянной мольбой: "Постарайся приехать как можно скорее, брат, потому что я не знаю, как долго еще смогу продержаться. Я слишком измучен, я чувствую, что рухну под этой ношей".

* * *

Связь с Син отныне шла к концу. На этот раз Тео добился того, чего не смог добиться в прошлом году. Ему удалось уговорить брата расстаться с Син, только что родившей в лейденской больнице шестого ребенка (Был ли Винсент отцом этого ребенка? На этот вопрос никто не может ответить).

Как тяжко далось это решение Винсенту с его страждущей, чуткой душой! Но мыслимо ли опуститься еше ниже? С Син он погрузился в пучину ада, того ада милосердия - caritas, чей губительный отблеск освещал его творения. Его физические силы на исходе. Месяц за месяцем, день за днем он щедро тратил свои душевные силы. С отчаянием в сердце Винсент понял, что из двух видов добра он должен выбрать какой-нибудь один: или обманчивую видимость семейной жизни, или ту всеобъемлющую любовь, ту чистую страсть, которая озаряет его творчество. И Винсент выбрал свое искусство, которое так ценил его брат за "могучее воображение и зоркое видение". Иного выбора для него быть не могло.

И все же после отъезда Тео он предпринял последнюю попытку спасти свое жалкое семейное счастье. "Син, исправься, - говорил он, - Син, веди себя разумно. Син, откажись от своих пороков". Но на все уговоры Винсента Син ничего не могла ответить толком. "Да, да, - твердила она, - я равнодушна и ленива, и такой я была всегда, тут уж ничего не поделаешь" или того хуже: "Ну, да, я шлюха, другого пути у меня нет - разве что утопиться". Потрясенный Винсент узнал, что по совету матери Син пыталась даже устроиться в публичный дом.

25. ПЛАЧУЩАЯ ЖЕНЩИНА. Март-апрель 1883. Черный мел с размывкой, белила, бумага, 47,5X29,5. Оттерло. Музей Крёллер-Мюллер
25. ПЛАЧУЩАЯ ЖЕНЩИНА. Март-апрель 1883. Черный мел с размывкой, белила, бумага, 47,5X29,5. Оттерло. Музей Крёллер-Мюллер

о

"Ей и вправду совсем нельзя доверять", - говорил удрученный Винсент. Он решил покинуть Гаагу. Мог ли он поступить иначе? "Я должен продвигаться вперед, а не то я сам пойду ко дну, не принеся ей никакой пользы. Но дети, которых я люблю! ...Мне не так уж много удалось для них сделать, но если бы только эта женщина захотела! ... Я не стану с этим тянуть, я должен во что бы то ни стало идти вперед!"

Вперед, несмотря ни на что! Вперед!

Вот уже Винсенту исполнилось тридцать лет. Три года прошло с тех пор, как он начал рисовать, два года - как он отправился за советом к Мауве, и ровно год - с того дня, как он всерьез взялся за живопись. Как художник он жил последние полтора года чрезвычайно насыщенной и напряженной жизнью. Он основательно овладел рисунком, перспективой и движением - этими главными элементами его искусства, определявшими своеобразие его мастерства. Все вопросы, которые не давали ему покоя в минувшем году, разрешились сами собой. Теперь он знал, что картину нужно строить на объемах, знал, что форма и цвет неразрывно связаны друг с другом. "Думаю, - писал он брату, - что в жизни каждого художника неизбежен период исканий, и мне кажется, что я уже довольно давно миновал эту стадию. Вообще я медленно, но верно продвигаюсь вперед".

Винсент готовился покинуть Гаагу, где ему стало невмоготу, ради суровых, диких красок провинции Дренте, о которой ему несколькими месяцами раньше рассказывал Ван Раппард. В августе он написал "Дерево, исхлестанное ветром", символически отобразив в нем свою судьбу; Винсент сознавал свою участь, проницательно оценивая окружающий мир и собственную личность. "Что касается времени, которое осталось мне для работы, - говорил Винсент Ван Гог в письме к брату, которое теперь представляется нам пророческим, - я полагаю, что мое тело выдержит еще сколько-то лет, скажем от шести до десяти... Я не намерен щадить себя, избегать волнений и трудностей, мне довольно безразлично, сколько я проживу... Одно только я знаю твердо - я должен за несколько лет выполнить определенную работу. Я нужен миру лишь постольку, поскольку я должен рассчитаться со своим долгом и выполнить свою задачу, коль скоро я тридцать лет в нем скитался. В благодарность за это я оставлю по себе память - в виде рисунков или картин, которые могут не понравиться отдельным группам или школам, но зато полных искреннего человеческого чувства. Вот почему, - заключает Винсент, - я рассматриваю эту работу как самоцель..." (В гаагский период Ван Гог создал около двадцати картин, написанных маслом, и около двухсот рисунков, акварелей и литографий).

предыдущая главасодержаниеследующая глава





Пользовательского поиска






© Алексей Злыгостев, подборка материалов, разработка ПО 2001–2012
При копировании материалов проекта обязательно ставить активную ссылку на страницу источник:
http://biography.artyx.ru "Биографии мастеров искусств"

Рейтинг@Mail.ru