Энциклопедия Библиотека Ссылки Карта сайта
предыдущая главасодержаниеследующая глава

IV. "Едоки картофеля"

 ... Ибо гневное дыхание тиранов было подобно буре против стены.

Книга пророка Исайи, 25, 4

Зачем Винсент приехал в Нюэнен? Примирить непримиримое? Добиться мира, условия которого он сам заранее отклонил? Винсент избрал путь дерзания, прометеевского риска: в глазах людей он пропащий человек. Неужели он вообразил, что ему дано наслаждаться покоем, дружеской привязанностью родных? В Нюэнене он искал прибежища. Но отныне ему нигде его не найти. Он должен идти вперед, чего бы это ни стоило, пройти весь свой тяжкий путь до конца.

Сразу же после приезда в Нюэнен Винсент понял, как непоправим его разлад с родными. В пасторском доме, где ему все же был оказан ласковый прием, его совсем перестали понимать. У родителей нет больше с сыном общего языка. Все то, что Винсент признавал с ворчливым прямодушием, растерянно и наивно, понимая, что такова его участь, отец, мать, братья, сестры, соседи облекали в самые пошлые, обыденные слова. "Почему ты не продаешь своих картин?" - беспрестанно спрашивали они. Винсента корили за то, что он не зарабатывает денег. Объясняли, что деньги, которые присылает ему Тео, всего лишь временная помощь, "милость, оказываемая пачкуну". В доме воцарилась гнетущая атмосфера, натянутость отношений усугублялась еще и религиозными разногласиями. Винсент жаловался: "Предоставляю вам судить, как приятна повседневная жизнь, когда сталкиваешься с такими вещами". Сам он слишком озабочен своими собственными затруднениями, слишком подавлен суждениями родных, чтобы пытаться смягчить эту атмосферу. Столкнулись лицом к лицу два разных мира. Конечно, Винсент был бы рад продавать свои картины, это существенно облегчило бы ему жизнь. Но в глубине души - да, он не отрицает - все это ему, в общем, "довольно безразлично", и он "готов к тому", что, возможно, "не добьется никакого непосредственного результата". Подобное заявление, право, способно обескуражить кого угодно. Да и какой отец на месте пастора вел бы себя по-иному? Откуда ему знать, что его сын - Ван Гог? Так или иначе, отцу стало невмоготу разговаривать с сыном. Как ни старался Тео воздействовать лаской и убеждением на Винсента и на родителей, отныне уже ничем не сблизишь этих людей, замкнувшихся в своем мире, недоступном для другой стороны, недовольных тем, что не встречают сочувствия, хотя и сами не способны его проявлять.

"Дома меня побаиваются - жаловался Винсент, - как побаивались бы пустить в комнаты большого лохматого пса. Он войдет, наследит мокрыми лапами, а потом - он такой лохматый. Он всех стеснит. И он слишком громко лает. Короче, это грязное животное ... Псу только жаль, что он сюда пришел, потому что даже в вересковой пустоши он был не так одинок, как в этом доме, несмотря на всю любезность его обитателей. Пес прибежал сюда в минуту слабости. Надеюсь, ему простят этот промах, а уж он постарается никогда больше его не повторять".

Вид Нюэнена
Вид Нюэнена

Пасторский дом в Нюэнене, замыкавший главную улицу городка, представлял собой довольно красивое двухэтажное здание с пятью окнами на каждом этаже. По фасаду вился плющ. Дом стоял в саду, среди деревьев. Винсент оборудовал себе временную мастерскую в чулане прачечной, пристроенной к дому. Облачившись в синюю блузу, какую носили брабантские крестьяне, в мягкой шляпе, низко надвинутой на лоб, Винсент в те часы, когда не работал в своей мастерской, бродил в одиночестве по окрестностям, мимо лугов, болот и торфяников. Завязывал дружбу с крестьянами и в особенности с ткачами, которых было много в здешних местах, - они стали его излюбленными моделями.

Неизменно угрюмый, он лишь ненадолго заходил в пасторский дом. За обедом он ел, что ему подавали, почти молча, лишь изредка роняя иронические замечания, как правило, вызывавшие всеобщее недовольство. Его полное пренебрежение условностями, будь то общественными или религиозными, приводило к столкновениям с отцом, и его пребывание в доме духовного лица казалось от этого по меньшей мере неуместным. В этом большом поселке, насчитывавшем около двух тысяч жителей, было совсем немного протестантов, едва ли более сотни, но "славный пастор" снискал всеобщее расположение, как некогда в Зюндерте и Эттене. Однако сын его неприятно поразил жителей Нюэнена. О нем все время ходили сплетни, недобрые толки. Винсент сердился, мечтал как можно скорее убраться отсюда. Одна лишь работа давала ему отдохновение. Только в труде его раненая душа забывала о жизненной пытке. Винсент стал мастером своего дела. Скоро учение будет завершено - уже теперь он рисовал с удивительной легкостью. Все сомнения остались позади. Природа открылась ему, позволив заглянуть в свою душу.

Ненадолго съездив за вещами в Гаагу, Винсент в последний раз увиделся с Син, и эта встреча никак не могла укрепить в нем бодрость духа. Нездоровье Син, мертвенная бледность малыша - все это несказанно огорчило его. Но он уже принял решение - будь что будет!

17 января с его матерью приключился несчастный случай, и поначалу это происшествие как будто примирило Винсента с родными: горе всегда сближало его с людьми. Сходя с поезда в Хелмонде, куда она ездила за покупками, мать упала, сломав правое бедро. Врач не стал обнадеживать ее родных: боюсь, сказал он, что госпожа Ван Гог не сможет ходить раньше чем через полгода и, по всей вероятности, останется хромой. И тут бывший проповедник из Боринажа явил пример самоотверженности, вызвавшей в Нюэнене всеобщее восхищение. С редкой преданностью ухаживал он за матерью, дневал и ночевал у ее постели. Многочисленные гости, приходившие навестить больную, неумолчно расточали ему хвалу. Но не тут-то было! Хотя он всячески старался поддерживать с гостями добрые отношения, Винсент, раздираемый внутренними терзаниями, все же не раз проявлял нервозность. Стоило его матери чуть оправиться от болезни, как тут же возобновились прежние раздоры, на мгновение забытые той и другой стороной. И Винсент снова остался один.

Дом отца художника в Нюэнснс
Дом отца художника в Нюэнснс

Он вновь с мрачным ожесточением взялся за кисть. Писал он главным образом ткачей, в той темной гамме, лишь изредка перемежавшейся проблесками света, которая отвечала его душевному настрою. К тому времени он уже постиг многие тайны мастерства и убежденно провозглашал свое кредо. "Пусть Ваше искусство освещает путь людям, в этом, как я полагаю, состоит долг каждого художника", - писал он Ван Раппарду. До последнего времени Винсент стремился постичь секреты техники, теперь же он поставил перед собой более сложную задачу: "Наше творчество должно быть настолько изощренным, чтобы казаться наивным, - от него не должно разить талантом". К тому же он признавал только индивидуальную технику. Техника - не риторика, она должна выражать личность художника. Винсент вспоминал слова Херкомера, которые тот произнес, открывая свою школу живописи: "Мне важно выпестовать индивидуальные таланты, а не воспитать последователей доктрины Херкомера". Отсюда вывод: "Львы - не обезьяны, они не подражают друг другу".

Этот человек, рассуждавший как мастер своего дела, находился между тем в самом отчаянном положении. Трудно вообразить более трагический контраст! Винсента презирали и третировали, как никогда раньше. Жители поселка смеялись при одном появлении ,,пачкуна", этого неудачника, который без зазрения совести жил на средства своих родных. А в самом пасторском доме отец, подобно всем священникам признававший одну лишь букву веры, укорял сына в безбожии, и отношения между ними обострились до крайности. То и дело вспыхивали ссоры.

29.	ТКАЧ. 1884. Акварель, бумага, 35Х45. Амстердам. Муниципальный музей
29. ТКАЧ. 1884. Акварель, бумага, 35Х45. Амстердам. Муниципальный музей

Винсента захлестнуло безграничное отчаяние. Постоянные упреки, что он не зарабатывает денег, раздражали его, по его выражению, как докучливая шарманка. Он вконец озлобился. "Что до меня, - объявил он Ван Раппарду, - я намерен поступать теперь вот как: если здешние люди станут мне что-либо говорить, я буду заканчивать за них фразу, не дожидаясь, когда они сами договорят. И впредь я буду поступать так же, как поступаю теперь, сталкиваясь с человеком, который имеет обыкновение вместо руки протягивать мне один палец. Вчера я именно так подшутил над почтенным собратом моего отца. Я сам в этих случаях протягиваю один палец и слегка дотрагиваюсь им до его пальца - это вместо рукопожатия. Моему собеседнику не в чем меня упрекнуть, но он должен почувствовать, что мне на него наплевать так же, как ему на меня".

Винсент был вне себя от раздражения, тем более что недостаток средств, за который его корили, сплошь и рядом вынуждал его прерывать работу. "Показывайте всем мои рисунки, - просил он Ван Раппар-да. - Мой долг - искать случая и использовать всякую возможность для продажи моих работ... Однако, - тут же добавлял он, - не утруждайте себя сверх меры: ничего не форсируйте. Повторяю, я вынужден просить Вас об этом. Не будь этого, я, вне всякого сомнения, предпочел бы сохранить свои этюды и не согласился бы их продавать. Но ... Что поделаешь!" В своем исступлении Винсент накинулся даже на брата. "Ты ни разу еще не продал ни одной моей вещи, - как-то раз написал он ему, совсем потеряв голову от обиды и гнева. - В сущности, ты даже не пытался этого сделать". Братская привязанность Тео? Это "вялая, равнодушная дружба". Впрочем, разве речь идет о продаже картин, о деньгах, о каких-то обидах? Мы слышим стон, вырвавшийся из самых глубин души Винсента, безрассудный трагический укор: "Да, деньги ты можешь мне дать, но ты не дашь мне жену, ребенка, работу".

30. ДОМ ОТЦА ХУДОЖНИКА В НЮЭНЕНЕ. Начало 1884. Тушь, перо, белила, бумага, 24Х36. Канада. Частное собрание
30. ДОМ ОТЦА ХУДОЖНИКА В НЮЭНЕНЕ. Начало 1884. Тушь, перо, белила, бумага, 24Х36. Канада. Частное собрание

В марте он сделал пером и карандашом зарисовки сада при пасторском доме. Этот сад, "наполовину старинного, наполовину деревенского обличья", на рисунке превратился в пустынную обитель с деревьями, истерзанными ветром, пронизанную чувством мучительного одиночества. Какая-то черная тень мелькает в этом саду - воплощение безрадостности и горя. "Меланхолия" - так назвал Винсент этот рисунок.

Вконец измучившись, Винсент оставил чулан и разместил мастерскую в двух комнатах, которые снял у пономаря католической церкви. Впрочем, это была не мастерская, а, скорее, своего рода сарай, где вокруг печурки, изрыгающеи золу, среди стульев с продырявленным сиденьем вскоре выросла беспорядочная груда рисунков, акварелей и холстов, а также куча самых разнообразных, но чрезвычайно интересовавших художника предметов - прялки, грелки, старинные костюмы крестьян и ткачей, деревянные башмаки, женские чепцы, сельскохозяйственные орудия, чучела птиц, высушенные цветы и растения, птичьи гнезда ... К последним Винсент питал истинную страсть. Разве они не наглядное олицетворение, глубоко поэтический символ семейного очага? Винсент упорно отыскивал гнезда дроздов и корольков, зяблика и иволги и изучал их, как самый настоящий орнитолог, наверно, даже еще основательней^ потому что всем сердцем жаждал постичь сокровенную тайну жизни птиц.

В мае, на радость Винсенту, к нему приехал Ван Раппард. Он одобрительно отнесся к работам друга - картинам и рисункам, - и это ненадолго согрело душу Винсента. Наверно, Ван Раппард немало удивился, найдя Винсента еще более мрачным, чем когда бы то ни было раньше. Страстность, с которой он всю зиму работал над несчетными портретами ткачей, теперь уже завершенными, произвела на степенного, неторопливого Ван Раппарда, оставшегося, по существу, прежним студентом Академии искусств, такое же сильное впечатление, что и прежде. С восхищением и страхом смотрел художник на Винсента, человека, беззаветно преданного искусству, который питался одним лишь хлебом и сыром ("Это не портится в дороге", - шутил Винсент) и, вечно голодный, готовился и впредь жить в нищете. Правда, время от времени Винсент отпивал глоток коньяка из фляги, которую всегда брал с собой в свои походы и, не переставая, курил. Табак, как он утверждал, действовал на него успокаивающе.

Начало лета застало Винсента в процессе стремительного творческого роста. Хоть он и начал писать по-настоящему всего лишь два года назад, пора его первых опытов ныне казалась ему безвозвратно ушедшей в прошлое. Теперь его волновали важные технические проблемы. В начале своей работы он пользовался локальным цветом, иными словами, пытался достоверно передать на холсте предметы в присущем им цвете. Теперь же он понял, что эта достоверность - фикция, так как в каждой картине цвета воздействуют друг на друга, и потому в работе надо учитывать игру красок. Картина - самостоятельное целое, в ней не просто соседствуют цвета с не зависящим друг от друга эффектом; это симбиоз цветовых сочетаний. "Серовато-красный цвет, в котором сравнительно мало красного, будет казаться более или менее красным в зависимости от соседствующих с ним цветов. То же относится к синему и желтому. Достаточно добавить к тому или иному цвету каплю желтого, чтобы он начал казаться ярко-желтым, очутившись посреди лилового или сиреневого или же рядом с ними". Винсент внимательно изучил два произведения Шарля Клана: "Художники моего времени" и "Грамматика рисовального искусства". В первой книге его особенно поразила следующая, весьма характерная история. Как-то раз Шарль Блан сказал Делакруа, что "великие колористы - это те, кто не передает локального цвета", и Делакруа поспешил развить его мысль. "Совершенно верно, - подтвердил он. - Возьмите, к примеру, этот тон (он показал пальцем на серую, грязную мостовую); так вот, если бы Паоло Веронезе сказали: "Напишите белокурую красавицу с телом такого тона", он написал бы ее, и на его картине женщина и впрямь была бы белокурой красавицей".

31. САД ПАСТОРА В НЮЭНЕНЕ ЗИМОЙ. 1884. Тушь, перо, белила, бумага, 39X53. Амстердам. Муниципальный музей
31. САД ПАСТОРА В НЮЭНЕНЕ ЗИМОЙ. 1884. Тушь, перо, белила, бумага, 39X53. Амстердам. Муниципальный музей

Можно сказать, что в то лето 1884 года Ван Гог открыл для себя живопись. Тогда он еще не слыхал об импрессионистах - французских живописцах, которые, опираясь на научную теорию, максимально использовали эффекты света и цвета. Из всех цветов спектра только три - желтый, красный и синий - неразложимы на составные; это первичные цвета, которые в смешении образуют вторичные. Из смеси желтого и красного получается оранжевый, желтого и синего - зеленый, красного и синего - фиолетовый. Если хочешь добиться яркого сочетания цветов, то вторичный цвет должен соседствовать с тем первичным, который не участвовал в породившем его смешении. Эти цвета - оранжевый и синий, зеленый и красный, лиловый и желтый - являются по отношению друг к другу дополнительными. Таков закон внезапного контраста, который отчасти уже широко использовал Делакруа. Винсент ощупью продвигался вперед. Ведь он жил в стране, где лишь редко возникают яркие цветовые контрасты и где художники, мастера светотени, в силу сложившейся традиции приглушая цвет, никогда не используют его в чистом виде и стремятся выискать теневые эффекты; они пишут - как говорят искусствоведы - валёрами. Винсент ощупью продвигался вперед, но в каком-то внезапном озарении ему открылось, каких эффектов можно достигать путем сочетания красок. Весна виделась ему зеленой и красной, с молодыми всходами пшеницы и розовыми яблонями в цвету; лето - синим и оранжевым, когда синие блузы крестьян вырисовываются в темном золоте хлебных полей; осень - желтой и фиолетовой, с пожелтелыми листьями и лиловыми тенями; зима - черной и белой, с темными точечками людей, копошащихся в снегу.

Однако в разгаре этих творческих исканий Винсента настигла драма, невольным героем которой он оказался. В ту пору, когда его мать слегла в постель, среди гостей, приходивших ее проведать, была соседка, девица не первой молодости, некая Марго Бегеман. Лет сорока, не слишком привлекательная, она вместе с тем обладала неподдельной сердечностью и умом. Эта милая женщина, принадлежавшая к одному из самых состоятельных семейств Нюэнена, увлеклась Винсентом. Женщина, воспылавшая к нему нежным чувством, - это было нечто новое для Ван Гога. Он с готовностью ответил на ее любовь; вдвоем они стали строить планы женитьбы. Эфемерная и трагическая идиллия! Родственники Марго тут же расстроили эти планы - такой скандал допустить было нельзя! Разве может их дочь выйти замуж за этого "пачкуна", за неудачника оборванца! Ни в коем случае! Но Марго (судя по всему, наделенная крайне хрупкой нервной конституцией) не примирилась с этим отказом. Раз ей мешают соединить свою жизнь с любимым человеком, она примет яд. И она выполнила свое намерение, не сумев, однако, себя убить. Ее поместили в утрехтскую клинику.

32.	КРЕСТЬЯНЕ, САЖАЮЩИЕ КАРТОФЕЛЬ. 1884. Холст, масло, 59Х166. Гаага
32. КРЕСТЬЯНЕ, САЖАЮЩИЕ КАРТОФЕЛЬ. 1884. Холст, масло, 59Х166. Гаага

Может быть, на этот раз Винсент и вправду поверил, что пришел конец его одиночеству? Нет. Судя по всему, он не слишком надеялся на это. Съездив в Утрехт, он беседовал там с врачом клиники. "Я говорил с врачом, чтобы получить у него совет: что я должен и чего не должен делать в интересах здоровья и будущего больной; что лучше - по-прежнему сохранять с ней дружеские отношения или же стушеваться". Он стушевался, и, надо сказать, без особого труда. В тот самый августовский день, когда он приехал в Утрехт, его не оставляли мысли о крупном полотне, над которым работал Ван Раппард, и, разыскав дом своего друга, он постучался к нему. История с Марго никак, точнее, почти никак не отразилась на его работе. Она никоим образом - точнее, почти никоим образом - не отвлекла Винсента от его исканий. Если он и пошел на это приключение с пылом, который вкладывал во всякую затею, то в глубине души все же ничуть не верил в его успех. Он давно уже перестал. надеяться, что когда-либо вкусит нормальную жизнь. Можно ли с уверенностью сказать, что это было именно так? Так или иначе, есть все основания полагать, что Винсент решил - будь что будет! - принять предначертание судьбы. Но все же эта история, разбередив старую рану, вновь жестоко и властно напомнила ему о его безрадостной участи. Причинив ему острую боль, она глубоко омрачила его настроение. В пасторском доме, который отныне многие люди обходили стороной, Винсент появлялся все реже и реже. Когда он приходил, то обычно ссорился с отцом. В Нюэнене Винсент почти ни с кем не поддерживал отношений. Трусливая недоверчивость, отличающая обитателей маленьких городков, да его собственные вспышки гнева и резкие суждения отдалили от него решительно всех. Среди жителей Нюэнена он был белой вороной.

Совершая дальние прогулки, Винсент нередко добирался до лежащих на отлете деревень. А в Эйндховене, сравнительно крупном промышленном городе, расположенном неподалеку от Нюэнена и славившемся текстильными изделиями, шляпами и кружевами, местный торговец красками свел его с двумя художниками-любителями - кожевником Керссемакерсом и бывшим золотых дел мастером и чеканщиком Гер-мансом, изготовлявшим украшения для церквей.

Марго Бегеман
Марго Бегеман

В Эйндховене Винсент смотрел работы Керссемакерса, одобрил их, а тот нанес ему ответный визит в Нюэнен. Картины Винсента, развешанные и разбросанные где попало в неприбранной мастерской, показались кожевнику грубыми и аляповатыми. Они настолько отличались от всего, что он до сей поры привык понимать под живописью, что он простился с Винсентом довольно холодно и даже не пообещал зайти в другой раз. Но еще больше удивило кожевника то, что он никак не мог забыть холсты и рисунки Ван Гога. Мысль его ежеминутно возвращалась к ним. Да и воспоминание о самом художнике - столь же странном, как его творения, - с косматой рыжей бородой и воспаленными глазами, уставшими от пристального разглядывания предметов при ярком солнце, Керссемакерс тоже никак не мог выкинуть из головы. Его невольно влекло к Винсенту, и он снова поехал в Нюэнен. На этот раз его впечатление было более благоприятным, хотя по невежеству он по-прежнему полагал, что Винсент совсем не умеет рисовать. Он даже сказал ему об этом. "Вы потом измените свое мнение", - ответил тот. С тех пор Винсент часто виделся с Керссемакерсом. В поисках сюжетов для картин они вместе бродили по окрестностям. Винсент ежеминутно останавливался, оглядывал, прищурившись, пейзаж и, словно бы заключая ладонями в рамку тот или иной уголок природы, восклицал: "Вот! Смотрите, как хорошо!" Это было одним из его любимых выражений. Он качал головой: "Эти болваны из Нюэнена, видя, как я брожу по вересковой пустоши, говорят, что я спятил, но меня это не трогает". Керссе-макерсу он дал множество полезных советов. Винсент рекомендовал ему почаще писать на природе, а также делать натюрморты, следить за тем, чтобы в его картинах все предметы были на своем месте, четко отграниченные друг от друга. Сам же он пользовался так называемым перспективным шасси - железным прутом, к которому он прикреплял на заданной высоте небольшую рамку. "Старые мастера пользовались подобной штукой. Почему бы и нам не поступать точно так же?" - говорил Винсент. Керссемакерс много раз был свидетелем того, как он совершенствовал свое мастерство, неделями напролет рисовал руки, ноги, деревянные башмаки... Он как бы разучивал гаммы. "Все это надо прочно освоить!" - говорил Винсент.

В ту пору, когда Винсент познакомился с Германсом, другим эйндхо-венским художником-любителем, тот как раз задумал украсить росписью гостиную в своем доме. Это был роскошный дом разбогатевшего человека, который со вкусом, подчас оставлявшим желать много лучшего, коллекционировал антикварные вещи. На стенах гостиной остались незаполненными шесть секций размером полтора метра на шестьдесят сантиметров. Германе предполагал разместить в них картины религиозного содержания вроде "Тайной вечери", "по эскизу рисунка, выполненного в современном готическом стиле". Винсент убедил его отдать предпочтение сценам из сельской жизни и заключил с ним сделку: Винсент напишет шесть картин оговоренного размера, а золотых дел мастер оплатит все расходы на натурщиков, а также на материалы, которые потребуются для работы. Затем, скопировав полотна, он вернет их Винсенту. Хотя того несколько смущали размеры картин, как и то, что Германе хотел получить композицию с пятью-шестью фигурами (тогда как Ван Гог предпочитал иметь дело с меньшим числом персонажей), Винсент был в восторге от этой сделки, дававшей ему возможность писать картины без каких-либо затрат, и с рвением принялся за работу. В качестве сюжетов для своих картин он - под влиянием Милле - избрал сцены пахоты, сева, жатвы, посадки картофеля, изобразил пастуха со своим стадом и сборщиков хвороста. Закончив работу, Винсент часто наведывался в Эйндховен, чтобы помочь советом Германсу, начавшему копировать картины.

Керссемакерс, ученик Ван Гога
Керссемакерс, ученик Ван Гога

Как впоследствии рассказывал Керссемакерс, в ту пору Винсент взял у одного эйндховенского органиста несколько уроков музыки. Он любил сопоставлять живопись с музыкой и стремился проследить их взаимосвязь. Во время этих уроков он старался установить чисто бодлеровские (Действительно, сами собой приходят на ум знаменитые строки Бодлера из сонета "Соответствия" :

 "Так в соответствии находятся прямом
 Все краски, голоса и запахи земные".

(Шарль Бодлер, Цветы зла, изд-во "Наука", М., 1970, перевод Б. Лифшица.)

) параллели между нотами, музыкальными моментами и красками. Но когда Винсент начал рассуждать о берлинской лазури, изумрудной зелени и желтой охре применительно к музыке, органист перепугался: вообразив, что он имеет дело с помешанным, он отказался продолжать уроки.

Потянулись пасмурные месяцы. Осенью Винсента вновь навестил Ван Раппард. Вдвоем они много работали. Ван Раппард писал прядильщиц, этюды женских голов, Винсент - "аллею тополей с желтыми осенними листьями, где солнце кладет на землю среди опавшей листвы ослепительные пятна, чередующиеся с тенью, отбрасываемой стволами деревьев". Они беседовали об импрессионизме, о котором не раз в своих письмах рассказывал Винсенту Тео. "Но здесь, в Голландии, - признавался Винсент, - нам трудно понять, что такое в действительности импрессионизм". Изучение цвета и поиски в этом направлении привели и Винсента к вопросам, которые волновали художников светлой палитры, в ту пору дававших генеральный бой своим противникам. И все же инстинктивно стремясь к той же цели, он шел к ней вслепую. "Думаю, что через год при условии, что еще весь этот год буду писать много и без перерыва, я еще больше изменю мою манеру и цвет, который, по всей вероятности, станет еще темнее", - говорил он. Своим величайшим учителем, "самым современным из художников", он по-прежнему считал Милле: "Милле - это "отец Милле", иными словами советник и наставник молодых художников во всех областях". Впрочем, иногда Винсент интересовался и восхищался также Домье, о котором два года назад рассказывал ему в гаагской больнице Брейтнер. "Будь у него много таких же прекрасных вещей, как лист, который я недавно обнаружил - "Пять возрастов пьяницы" или фигура старика под каштаном, о которой я недавно тебе рассказывал, - право, нам всем следовало бы пойти к нему на выучку", - писал он Тео в конце 1882 года.

33. МОЛОДОЙ КРЕСТЬЯНИН. 1884. Черный мел с размывкой, карандаш, белила, бумага, 32Х21,6. Амстердам. Муниципальный музей
33. МОЛОДОЙ КРЕСТЬЯНИН. 1884. Черный мел с размывкой, карандаш, белила, бумага, 32Х21,6. Амстердам. Муниципальный музей

Но откуда у Винсента могло быть четкое представление о светлой палитре импрессионистов, о ресурсах цвета, обеспечивающих возможность подобной живописи? Кругом все черным-черно. "За окном пасмурнее - пишет он, - поля усеяны черными глыбами земли, между которыми пятнами лежит снег, часто один за другим следуют дни, когда видишь только туман да грязь, по утрам и по вечерам - багровое солнце, ворон, сухую траву и увядшую гниющую зелень, черные рощи и ветви тополей и ив, вздыбленные на фоне хмурого неба, словно колючая проволока". Все черным-черно вокруг него и в душе тоже. Он жил на отшибе от всех, окруженный молчаливой враждебностью поселка, под осуждающим оком родных, от которых он отдалялся все больше и больше и которых старался избегать. "Спорить с ними бесполезно", - писал он Тео, вынужденному выслушивать жалобы обеих сторон, потому что родители также сетовали: "Винсент с каждым днем становится нам все более чужим. Он даже не глядит в нашу сторону".

В октябре Винсент целую неделю писал натюрморты в доме Германса, используя в качестве моделей "самые красивые вещи" из его коллекции. В ноябре, когда уже нагрянули сильные холода, он заканчивал на природе свою последнюю картину: старую водяную мельницу в Геннепе, неподалеку от Эйндховена. Вслед за этим Винсент решил написать за зиму пятьдесят крестьянских голов (Некоторые из этих холстов в настоящее время находятся в музеях Парижа, Брюсселя и Лондона ("Крестьянка в зеленой шали")), используя относительный досуг, которым крестьяне располагают в ненастное время года. Крестьяне на его портретах - к январю он уже успел написать тридцать голов - гнетущим животным выражением лиц напоминают жителей Боринажа: у тех и других тяжелые лица с грубыми чертами, узкие лбы, широкие носы, резко очерченные скулы, толстые губы, челюсти, выдающиеся вперед. Эти портреты - плод отчаянного упорства, могучей, неукротимой страсти отверженного художника из Нюэнена. "Я не могу принимать в расчет, что думают о моей работе люди; я должен идти вперед - вот о чем мне следует думать... Если я теперь ничего не стою, то и потом ничего не буду стоить; но, если я буду чего-то стоить потом, значит, я и сейчас уже стою чего-то, - упрямо повторял он, - потому что пшеница есть пшеница, даже если горожане поначалу принимают ее за траву".

34. ПЕРЕД ОЧАГОМ. 1884. Холст, масло, 44	х 38. Париж. Частное собрание
34. ПЕРЕД ОЧАГОМ. 1884. Холст, масло, 44 х 38. Париж. Частное собрание

Светлые краски? До этого еще очень далеко! Грубым формам сопутствуют мрачные тона: глинистый коричневый, грязноватая охра, оливковый зеленый, берлинская лазурь, почти переходящая в черный ("Цвета черного мыла" - по меткому замечанию Юлиуса Манер-Грефе). Но мог ли Винсент написать брабантских крестьян веселыми красками? Мог ли он написать их иначе, не погрешив против жизненной правды, не изменив самому себе? Подавленный печалью этого края, он, как никогда, страшился своей участи. "Никогда еще не было в моей жизни года, который начинался бы так мрачно", - писал Винсент в начале января. Куда он шел? Чего он добивался? Этого он и сам не знал. Но теперь можно предполагать, что, исступленно заполняя дни работой, он стремился завершить свой период учения. Он избрал себе образцом Милле. А между тем Милле, будь он к тому времени еще жив (Он умер в 1875 году), содрогнулся бы при одном виде картин Винсента, его плотных мазков и резкой, жесткой манеры. Единственное сходство между двумя художниками - в общности их любимых сюжетов, которые и тот и другой брали из крестьянской жизни. Однако Милле изображал на фоне безмятежного пейзажа людей с благородной осанкой, и гармония их жестов была созвучна гармонии природы, спокойной, умиротворенной и щедрой. Освободив крестьянские сцены от некоторых характерных деталей, создатель "Вечерней молитвы" (Наверно это дна из самых слабых, хотя и самая знаменитая картина Милле. Творчество Милле еще и сегодня серьезно недооценивают) идеализировал их, подняв на уровень обобщения классического синтеза. Холст, если так можно выразиться, отстранял художника от его моделей. Милле запечатлел, увековечил жизнь в момент редчайшего совершенства, схваченного благодаря кропотливой работе мысли, перемещающей и организующей элементы реальности согласно системе, выработанной разумом в итоге долгих размышлений. Эта гармоничность - главная особенность классического искусства - отражает внутреннюю уверенность, которая в одно и то же время являет собой защиту от трагической неустойчивости мира и торжество над беспрестанной гибелью всего сущего, и порождается одним лишь чувством меры и красоты. Благородная ложь придает непререкаемость зримому, очеловечивает мир, скрывая его жуть и хаос. "Надо заставить обыденное служить выражению прекрасного" (Запись на полях рисунка), - говорил Милле. Подобная концепция красоты совершенно чужда Винсенту. Красота для него равнозначна истине - пусть даже эта истина мучительна и мир таков, как он есть. С лихорадочной неутолимой жаждой Винсент силится объять своей беззаветной любовью этот беспрестанно меняющийся, грозный, беспорядочный, непрерывно обновляющийся мир. Бесконечно сурова в этом мире природа, которая ничего не дарит, у которой день за днем надо все вырывать силой в жестокой борьбе. Все в этом мире эфемерно, преходяще и недолговечно. Мгновение, которое проходит, уже ушло от тебя навсегда. В этом мире все случайно, неповторимо и невозвратимо. Крестьяне Винсента не застывают в нарочитых позах, чтобы возблагодарить Творца - они заняты борьбой не на жизнь, а на смерть, вечной и тщетной борьбой, составляющей участь всех людей. Тупость, трагическое уродство их лиц, животный облик - всего лишь плод жестокой враждебности мира, роковая печать судьбы. Художник, стоя у холста, не отгораживается от своих моделей. Он всей душой проникает в самые сокровенные глубины их жизни, приобщается к их судьбе, которую он не отделяет от своей собственной. Художник, его картина и ее объект сливаются воедино, связанные друг с другом и с жизнью неразрывными узами. А время между тем подгоняет - время, которое все разрушает и несет смерть, время, которое нужно во что бы то ни стало обогнать. "Я вполне представляю себе, что придет день, когда композиция также будет даваться мне с легкостью", - писал Винсент брату Тео Он весь захвачен сознанием того, что надо спешить. Он завидует Гаварни, который "выпекал до шести рисунков в день", и с восхищением цитирует слова Уистлера: "Да, я сделал это за два часа, но я трудился много лет, чтобы научиться делать это за два часа". Винсент знает: только ожесточенным трудом, только исступленным горением и страстностью добьется он в более или менее отдаленном будущем желанной быстроты в работе.

Художникам труднее всего даются картины со сложной композицией. Винсент мечтал написать вещь, которая была бы венцом всех его поисков. И он нашел сюжет для этой вещи в крестьянской семье, в доме которой он столовался, члены этой семьи к тому же нередко служили ему моделями. Таким сюжетом будет обед крестьян - едоков картофеля. С марта Винсент начал работать над этой картиной.

СТРАНИЦА С РИСУНКАМИ ИЗ ПИСЬМА К TEO ИЗ НЮЭНЕНА
СТРАНИЦА С РИСУНКАМИ ИЗ ПИСЬМА К TEO ИЗ НЮЭНЕНА

Однако 26 марта случилось несчастье. Возвращаясь с прогулки, пастор Ван Гог упал на пороге своего дома, сраженный внезапной смертью. Несмотря на частые ссоры с отцом, Винсент тяжело переживал эту утрату. Наверно, он укорял себя за многое из того, что делал и говорил. Но разве мог он поступать иначе? Сидя ночью у тела отца и мучительно ощущая весь трагизм жизни, Винсент шептал: "Мне легче умереть, нежели жить. Умереть тяжко, но жить еще тяжелее".

Эта утрата, по существу, завершила долгий период в жизни Винсента. Произошел давно назревавший его разрыв с семьей. С той и другой стороны были брошены резкие слова. В траурных церемониях, последовавших за кончиной отца, Винсент не принимал почти никакого участия. Он даже не показался на глаза родственникам, съехавшимся на похороны в Нюэнен, а когда встал вопрос о наследстве, попросту заявил родным, что его взгляды на жизнь "слишком сильно отличаются от их взглядов, чтобы можно было о чем-нибудь договориться". Он преисполнен решимости жить самостоятельно - согласно своим убеждениям. Винсент отказался от своей доли наследства; поскольку в последние годы он был в серьезном разладе с отцом, заявил он, он не станет "ни предъявлять своих прав, ни даже притязать на то, что некогда ему принадлежало". Брата Тео, приехавшего на похороны, Винсент настойчиво убеждал взять его с собой в Париж. Но Тео попросил брата подождать, пока его положение несколько упрочится, а это, по всей вероятности, должно было произойти в недалеком будущем.

35. ЭТЮД РУК ТКАЧЕЙ. 1884. Черный мел, карандаш, бумага, 21Х35, Амстердам. Муниципальный музей
35. ЭТЮД РУК ТКАЧЕЙ. 1884. Черный мел, карандаш, бумага, 21Х35, Амстердам. Муниципальный музей

Семейные беды еще больше сблизили братьев. "Хочу верить, - вскоре после этого писал Винсент, - что с каждым днем мои этюды все больше будут радовать тебя ... Теперь я совсем не могу терять время", - писал он, окончательно порвав с родными, готовый отныне во всем подчиняться Тео, на которого полностью переложил заботу о своем материальном обеспечении, готовый - какая важность! - к любым лишениям. Стремясь заглушить укоры совести - что там ни говори, он жил на средства брата и, по существу, был для него обузой, - Винсент изображал их союз по меньшей мере в необычном свете, но желал бы - нетрудно догадаться, как сильно он этого желал! - представить его как нечто совершенно естественное. "Я говорю "мы", потому что деньги, которые ты мне посылаешь - я знаю, они достаются тебе нелегко, - дают тебе право, если только мне удастся создать стоящую картину, считать ее наполовину твоим собственным творением". Посылая Винсенту деньги и позволяя ему отдаваться своему увлечению в отрыве от тяжких материальных забот, Тео тем самым как бы тоже становился художником. Винсент неизменно старался убедить в этом брата и самого себя. Видит бог, неустанно повторял он, ведь он не злоупотребляет помощью Тео! Он довольствуется самой малостью - тем, что совершенно необходимо для жизни. "Надо радоваться, когда у тебя есть еда и питье, крыша над головой и одежда, короче надо удовлетворяться тем, чем располагают крестьяне". Милле и тут указал ему путь, тот самый Милле, который говорил: "Коль скоро я хожу в деревянных башмаках, я все вынесу". Страдание свято. "Я не намерен изгонять из своей жизни страдание, - говорил тот же Милле, - потому что подчас именно оно дарует художникам силу". Sorrow is better than joy.

Винсент возобновил работу над "Едоками картофеля" и одновременно начал новую серию крестьянских портретов, отличающихся еще большей характерностью, чем прежние. Ничто уже не останавливало его на избранном пути, и он упорно продвигался вперед, помышляя лишь о цели, которую перед собой поставил. Он страдал от своего одиночества, но именно в нем черпал он силу и вдохновение. И он шел вперед гигантскими шагами. Никогда еще он не был озабочен таким множеством технических вопросов. В письмах к Тео он полностью изложил свою теорию цвета, сформулировал законы рисунка: "Древние шли не от линии, а от объемов, короче, надо браться за эллипсоидальные основы или начинать с массы вместо контуров" (Винсент писал Ван Раппарду: "Художник Жигу принес Делакруа бронзовую античную статуэтку и спросил, как он полагает, подлинная эта вещь или нет. "Это не античность, а ренессанс" - сказал Делакруа. Тогда Жигу спросил, почему он так думает. "Послушайте, дружище, вещь эта довольно хороша, но она сделана с линии, а античные художники шли от объемов (от массы или ядра)." Он продолжал: "Взгляните-ка сюда" - и, нарисовав на клочке бумаги несколько овалов, соединил их между собой еле заметными черточками, и в результате получился конь, вставший на дыбы, исполненный жизни и стремительности. Жерико и Гро, пояснил он, научились у греков первым делом выражать массы контура (почти всегда в форме яйца) и выводить все дальнейшее из расположения и соотношения этих овалов"). Искусство, к которому его влечет, - это субъективное искусство экспрессивного толка. "Я был бы в отчаянии, - уверяет он, - будь мои фигуры хороши ... Я не хочу, чтобы они были академически правильны ... Если сфотографировать человека, который копает землю, то на снимке он не будет копать". Вещи нужно писать не такими, какие они есть, а такими, какими их ощущаешь, и притом писать в движении, писать "действие ради действия", как поступали Домье и Делакруа, не боявшиеся "произвольных пропорций" - такой анатомии и структуры, которую осудили бы "академики". "Больше всего я хочу научиться допускать такие неточности и погрешности против правил, такие видоизменения и искажения действительности, чтобы в результате получилась - да, если хотите, - ложь, но более правдивая, чем любая буквальная правда".

Протестантская церковь, в которой служил отец художника в Нюэнене
Протестантская церковь, в которой служил отец художника в Нюэнене

Вот чего он стремился достичь в своей картине "Едоки картофеля", выдержанной в бурых и зеленоватых тонах, которую он неустанно писал и переписывал, преображая, изменяя зримую реальность с тем, чтобы полнее передать ее сущность, как он ее видел и в особенности как он ее ощущал. "Нужно писать крестьян так, словно ты один из них, чувствуя и мысля, как они". Винсент согласен с Тео, сказавшим ему: "Когда горожане пишут крестьян, они у них походят на жителей парижских окраин, даже если все фигуры безупречно выписаны". Винсент хотел, чтобы зрителям казалось, будто крестьянин на его картине "написан землей, которую он засевает". Здесь никак нельзя прибегать к привычным приемам. "Если от картины, изображающей крестьян, пахнет салом, дымом, картофелем, отлично! Все это только на пользу. Если в хлеву пахнет навозом, прекрасно! Если в полях стоит запах спелых хлебов или картофеля, гуано или навоза, это только на пользу ... Картина, изображающая крестьян, ни в коем случае не должна пахнуть духами",

Тео показал одному парижскому торговцу картинами, по фамилии Портье, несколько этюдов брата, и Винсент поспешил "за один день, на память" изготовить для Портье литографию с картины "Едоки картофеля" в ее тогдашнем варианте. В мае Винсент завершил свою картину. "Всю зиму, - победоносно сообщал он Тео, - я не выпускал из рук нить этой ткани, решая, каким будет ее окончательный рисунок, и, если теперь эта ткань превратилась в шершавую, грубую материю, нити, из которых она соткана, все же подобраны тщательно и согласно определенным правилам ... Пусть тот, кто предпочитает видеть крестьян, написанных розовой водой, отвернется от моей работы ..." Посылая Тео свою картину, Винсент просил показать ее Дюран-Рюелю, торговцу, покупавшему работы импрессионистов. "Даже если ему не понравились мои рисунки, все равно покажи ему эту картину. Пусть даже он найдет ее плохой. Но ты все равно покажи ее ему - он должен видеть, что мы упорно идем к своей цели".

СТРАНИЦА ИЗ ПИСЬМА К ТЕО ИЗ НЮЭНЕНА
СТРАНИЦА ИЗ ПИСЬМА К ТЕО ИЗ НЮЭНЕНА

Винсент отправил также литографию своей картины Ван Раппарду. Однако Ван Раппард, обидевшись, что ему не послали извещения о кончине пастора, отозвался об этой литографии весьма сурово, без каких-либо смягчающих оговорок. Похоже, что он даже специально подбирал слова, особенно оскорбительные для Винсента. "Почему, - спрашивал он его, - Вы так бегло разглядывали свой объект и передали его так небрежно? Почему Вы не дали себе труда изучить движения? ... Как смеете Вы ссылаться на Милле и Бретона, выпуская из своих рук такие работы? Послушайте! На мой взгляд, искусство - это нечто прекрасное и с ним нельзя обращаться столь легкомысленно!"

Можно вообразить себе реакцию Винсента.

Повинуясь первому побуждению, он вернул Ван Раппарду его письмо "с почтительным приветом". Однако на протяжении пяти лет тот был, по существу, его единственным другом и опорой, и вскоре Винсент ощутил потребность, как он сам выразился, "поставить точки над i". Он оправдывался - что было нетрудно - в том, что забыл послать другу извещение о смерти отца, к тому же, на его взгляд, это несущественно. Куда важнее другое - обвинения Ван Раппарда по части искусства живописи. "Вы ничего не говорите мне о "технике", - писал он ему в своем первом письме ... - Снова повторяю Вам: сопоставьте привычное значение, которое все чаще придают этому слову, с его истинным значением... Я попросту утверждаю одно: правильно выписать фигуру однообразными и заученными мазками в соответствии с академическими рецептами - это не отвечает настоятельным требованиям эпохи в сфере изобразительного искусства". Винсент с первых же слов затронул здесь самую суть вопроса. Сохранив, несмотря на ссору, благодарное воспоминание о Мауве и по-прежнему восхищаясь многими посредственными художниками, только потому что они воплощали в своих картинах гуманные сюжеты, он в то же время знал или, точнее, великолепно чувствовал, что вообще нужно, и в особенности, что нужно делать ему самому в живописи. Инстинкт вел его вперед с поистине волшебной безошибочностью. Инстинкт отвращал его от штампов, которым следовали голландские художники его времени, заставлял восставать против их более или менее закосневших традиций. В то лето 1885 года, когда, работая в поле, среди крестьян, Винсент был занят "прямо или косвенно величайшей из проблем - цветом", инстинкт его был подобен реке, ищущей свое русло, путь, по которому в будущем потекут ее воды. Винсент привык встречать повсюду непонимание: он настолько привык "выслушивать брань, что она больше не производит впечатления", и никаким новым наветам уже не поколебать его веры. На протяжении всего лета, продолжая свой страстный спор с Ван Раппардом, он повторял в каждом письме: "Что до меня, то мой удел - неприкрытая нищета. Но при всем этом мужество мое, а, возможно, также и силы скорей окрепли, нежели ослабели. Не думайте, будто Вы - единственный, кто считает или считал необходимым критиковать мои работы, да еще так, чтобы совсем сломить меня, как Вы это умеете. Напротив, вплоть до самого последнего времени я ничего другого и не встречал. Именно потому, что Вы не единственный, кто критиковал меня таким образом, Ваша критика заняла свое место в ряду других подобных суждений, от которых я защищаюсь и буду защищаться все более успешно, вздымая, как знамя, мою убежденность, что мои устремления имеют право на жизнь".

36. ГОЛОВА СТАРОЙ КРЕСТЬЯНКИ В ЗЕЛЕНОВАТОМ ЧЕПЦЕ. Февраль-апрель 1885. Холст, масло, 38Х28,5. Оттерло. Музей Крёллер-Мюллер
36. ГОЛОВА СТАРОЙ КРЕСТЬЯНКИ В ЗЕЛЕНОВАТОМ ЧЕПЦЕ. Февраль-апрель 1885. Холст, масло, 38Х28,5. Оттерло. Музей Крёллер-Мюллер

Если Винсент так остро реагировал на нападки Ван Раппарда ("Порой мне кажется, - гласит его душераздирающее признание, - что поднимают руку на меня самого, настолько я связан с моим творчеством, настолько мои убеждения - часть меня самого") и если ему не всегда удается - он и это признает - сохранять спокойствие, то потому только, что суждения, высказанные Ван Раппардом, на взгляд Ван Гога, могли исходить лишь "от невыносимо педантичного человека, верного питомца академии", от человека, совершенно неспособного понять истинный смысл его творчества, направления, которое он избрал. Конечно, его работам присуще множество недостатков, он отнюдь не склонен это отрицать. Но понимает ли Ван Раппард смысл всех его исканий? Профессионализм сплошь и рядом обращается в штамп - неужели он этого не уразумел? "Возьмите любой из моих рисунков, - говорит он своему бывшему другу, - или любую из моих картин, какую захотите, какую я и сам Вам укажу, стараясь по возможности сохранить хладнокровие. Вы обнаружите как в рисунке, так и в цвете и в тоне ряд погрешностей, которых, вероятно, не сделал бы реалист. Явные неточности, которые я вижу сам и, будь в этом нужда, осудил бы куда резче всякого другого. Неточности, а подчас и огрехи. И тем не менее я думаю: даже если я и впредь стану создавать произведения, в которых можно будет - при критическом к ним отношении - обнаружить такие ошибки, все же мои картины будут жить собственной жизнью и иметь право на существование, что, несомненно, перекроет их недостатки, особенно в глазах людей, которые сумеют оценить их характер и дух. Несмотря на все мои недостатки, сбить меня с толку не так легко, как некоторые воображают. Я хорошо знаю, к какой цели стремлюсь, и твердо убежден, что нахожусь на верном пути, когда хочу писать то, что чувствую, и чувствую то, что пишу, поэтому я не принимаю близко к сердцу все, что говорят обо мне другие. Но все же порой это отравляет мне жизнь, и я думаю, что многие, возможно, впоследствии пожалеют о своих словах и о том, что оскорбили меня враждебностью и равнодушием. Защищаясь от подобных ударов, я полностью отгораживаюсь от всех, так что теперь буквально ни с кем больше не вижусь, кроме крестьян, с которыми непосредственно имею дело, которых пишу. Я намерен и впредь поступать таким же образом. Возможно, я даже покину свою мастерскую и поселюсь в какой-нибудь хижине, чтобы уже не слышать и не видеть тех, кто именует себя "культурными людьми"".

37.	ЖЕНЩИНА, СКЛАДЫВАЮЩАЯ СНОПЫ. Лето 1885. Черный мел с размывкой, бумага, 45Х53. Оттерло. Музей Крёллер-Мюллер
37. ЖЕНЩИНА, СКЛАДЫВАЮЩАЯ СНОПЫ. Лето 1885. Черный мел с размывкой, бумага, 45Х53. Оттерло. Музей Крёллер-Мюллер

И прежде и теперь Винсент продвигался вперед, поступая наперекор тому, что ему говорили. Для того чтобы идти вперед, он вынужден "решительно повернуться спиной" к людям, игнорируя их неодобрение, презрение и враждебность. Винсент ныне свободен от всего - от религиозных и семейных пут, общественных и художественных условностей, которые в ходе последовательных превращений он сбрасывал с себя, как омертвелую кожу. Возможно, отныне один лишь Ван Раппард еще как-то связывал его с Голландией. Хотя Винсент и объявил Тео: "Я уладил ссору", все же его переписка с Ван Раппардом оборвалась. Оборвалась без видимой причины после письма, в котором - да еще с каким блеском! - он рассуждал о Делакруа и в заключение воскликнул: "Какие титаны эти французские художники!"

Все время, пока длилась ссора, Винсент неуклонно продолжал свое дело, писал головы (отдельные из них в июне под влиянием чтения "Жерминаля" Золя, например откатчицу, о которой он сам говорил: "Что-то было в ней от мычащей коровы"), рисовал крестьян и крестьянок за работой. Одновременно он деятельно изучал "сочетание цветов: красного с зеленым, синего с оранжевым, желтого с лиловым", а также "постоянное сочетание дополнительных цветов" и их "взаимовлияние" и, наконец, "передачу формы массами". И разве не были слова, сказанные Винсентом в письме к Тео, своеобразным ответом Ван Раппарду: "Я знаю, что я хочу вложить в мои картины, и постараюсь этого добиться - даже ценою жизни, потому что меня вдохновляет абсолютная вера в искусство"?

38.	ПОБЕРЕЖЬЕ В СХЕВЕНИНГЕНЕ. Август 1882. Картон, масло, 35,5Х51. Амстердам
38. ПОБЕРЕЖЬЕ В СХЕВЕНИНГЕНЕ. Август 1882. Картон, масло, 35,5Х51. Амстердам

Винсент стоит на пороге новых открытий в искусстве: дрожа от нетерпения, он предчувствует их и тянется к ним всеми силами души. Одинокий художник, совершенно самостоятельно, без чьей-либо помощи, прошел все этапы истории живописи. Он испытывает таинственное влечение к цвету. "Цвет сам по себе что-то выражает, от этого никуда не уйдешь, и надо это использовать; все, что прекрасно, воистину прекрасно, непременно также правдиво", - писал он Тео, провозглашая мысли, от которых не отказались бы даже гностики. "Моя палитра оттаяла, - констатировал он. - Мои этюды имеют для меня один-единственный смысл, - это своего рода ежедневная гимнастика, помогающая по желанию усиливать или ослаблять тона". Какой огромный путь пройден со времени его первых опытов, этих рабских, унылых копий действительности! Теперь живопись открылась Винсенту во всем великолепии. Отныне всякий раз, когда он хочет написать картину, он избирает отправной точкой определенный цвет, и тогда, говорит он, "я совершенно отчетливо вижу, что должно получиться". Так, например, о корзине с яблоками: "Сказать тебе, как я написал этот этюд, совсем нетрудно: зеленый и красный - дополнительные цвета. В яблоках можно обнаружить некий красный, весьма "вызывающий" цвет, а дальше, тут же рядом, другие яблоки - зеленоватого цвета. Есть еще одно-два яблока другого цвета, которые выигрышно оттеняют весь ансамбль, окрашивая его в розовый. Этот розовый - заглушённый цвет, полученный в результате сочетания красного с зеленым. Вот почему можно говорить о взаимосвязи между цветами. Есть в картине и другой контраст - фона с передним планом: первый - нейтрального цвета, полученный от добавления оранжевого к синему, другой - того же нейтрального цвета, слегка видоизмененного добавлением небольшого количества желтого". Теперь Винсент одерживал один успех за другим.

39. НАТЮРМОРТ С ЧЕТЫРЬМЯ КУВШИНАМИ. Ноябрь 1884. Холст, масло, 33Х41. Оттерло. Музей Крёллер-Мюллер
39. НАТЮРМОРТ С ЧЕТЫРЬМЯ КУВШИНАМИ. Ноябрь 1884. Холст, масло, 33Х41. Оттерло. Музей Крёллер-Мюллер

События тоже следовали одно за другим. "Пачкун" с каждым днем вызывал в Нюэнене все большую настороженность. Своей манерой держаться, одеждой, разговорами, которые он вел с крестьянами и которые были сочтены революционными, он возбудил в этом ханжески-добропорядочном городке враждебность, усиливавшуюся день ото дня. Винсент не поладил также с новым пастором, пришедшим на смену его отцу. Не поладил он и со священником католической церкви. После ссоры, разыгравшейся между ними, дело обернулось совсем плохо. Кюре принял все меры для того, чтобы изгнать Винсента из Нюэнена, и запретил своим прихожанам позировать художнику. Что же касается мастерской, то было совершенно ясно, что пономарь больше не сдаст ее ему в аренду.

40. ГОЛОВА КРЕСТЬЯНКИ В БЕЛОМ ЧЕПЦЕ. Май 1885. Холст, масло, 44Х36. Оттерло. Музей Крёллер-Мюллер
40. ГОЛОВА КРЕСТЬЯНКИ В БЕЛОМ ЧЕПЦЕ. Май 1885. Холст, масло, 44Х36. Оттерло. Музей Крёллер-Мюллер

Оставшись без моделей, Винсент начал писать натюрморты. Он писал картофелины, которым силился придать объемность: "иными словами, передать их качество так, чтобы картофелины превратились в массы, обладающие весом и плотностью, которую мы ощутили бы, если бы, скажем, попытались их подбросить", картофелины коричневые и черные, один вид которых навевал глубокую грусть. Винсента угнетал Нюэнен, где теперь работать ему было невмоготу. Нюэнен, весь в мрачных тонах, дышащий печалью и потому неспособный вызвать у него новый подъем творческих сил; Нюэнен, от которого за эти два года упорного, неутомимого труда он взял все, что можно было взять. Два года он жил среди этой мертвой природы, среди унылых вересковых пустошей, жил, замкнувшись в самом себе, совсем не видя картин. Теперь он снова ощутил потребность сопоставить свое творчество с работами великих мастеров искусства, испросить у них немого совета. Он условился с Керссе-макерсом, что вдвоем они поедут в Амстердам и посетят тамошний музей.

41. ЕДОКИ КАРТОФЕЛЯ. 1885. Холст, масло, 82Х114. Амстердам.  Муниципальный музей
41. ЕДОКИ КАРТОФЕЛЯ. 1885. Холст, масло, 82Х114. Амстердам. Муниципальный музей

Винсент первым прибыл в Амстердам. Он уговорился встретиться с Керссемакерсом на центральном вокзале, в зале ожидания третьего класса. Здесь Керссемакерс и застал его: окруженный толпой зевак, Винсент сидел у окна и писал картину. Завидев приятеля, он сложил свои принадлежности для рисования, и оба приезжих направились в музей. Дождь лил как из ведра, и Винсент, в своем свитере из ворсистой шерсти и с меховым колпаком на голове, вскоре стал походить на мокрого кота, что, впрочем, нисколько его не смущало (Из воспоминаний Керссемакерса). В музее он подолгу простаивал перед каждой картиной. Подойдя к "Иудейской невесте", этому великолепному полотну Рембрандта, где в густых шероховатых мазках сплетаются в неповторимой игре желтые, красные и коричневые тона, он остановился, сел и попросил Керссемакерса продолжить осмотр музея без него. "Иудейская невеста"! "Каким благородным, бесконечно глубоким чувством дышит эта картина!" - воскликнул Винсент. И, хорошо зная теперь, что такое смерть для жизни, подумал: "Нужно умереть несколько раз, чтобы написать такую картину - вот слова, полностью применимые к Рембрандту! ... Он так глубоко проник в тайну бытия, что человеческая речь бессильна соперничать в выразительности с его кистью. Его справедливо называют Волшебником ... Какое многотрудное ремесло!" - рассуждал художник. До чего же хороша эта картина - "Иудейская невеста", поистине она написана "огненной кистью". Через несколько часов Керссемакерс возвратился назад. Пора уходить. "Я отдал бы десять лет жизни, только бы мне разрешили провести здесь две недели с куском сыра и ломтем хлеба в руках", - заявил Винсент. Наконец, решившись, он сказал: "Пошли! Не можем же мы, право, здесь ночевать!"

42. ОСЕННИЙ ПЕЙЗАЖ С ЧЕТЫРЬМЯ ДЕРЕВЬЯМИ. Ноябрь 1885. Холст, масло, 64Х89.   Оттерло. Музей Крёллер-Мюллер
42. ОСЕННИЙ ПЕЙЗАЖ С ЧЕТЫРЬМЯ ДЕРЕВЬЯМИ. Ноябрь 1885. Холст, масло, 64Х89. Оттерло. Музей Крёллер-Мюллер

Винсент провел в Амстердаме три дня. Он почти не выходил из музея, без устали разглядывая картины великих мастеров. Картинами Франса Хальса, в особенности "Ротой капитана Ренье Реаля", он восхищался почти так же, как "Иудейской невестой", хотя и по иным причинам. Хальс - "колорист из колористов". С какой изощренностью он располагал цвета, играя на контрасте и нюансах, варьируя оттенки! Загадочность Рембрандта, виртуозность Хальса! "У Хальса по меньшей мере двадцать семь черных тонов". И какая чудесная стремительность! Хальс осуществил мечту Винсента, "четко заявить свой сюжет сразу, за счет максимального напряжения всех сил ума".

43. БУКЕТ В МЕДНОЙ ВАЗЕ. Лето 1886. Холст, масло, 73,5Х60,5. Париж. Лувр
43. БУКЕТ В МЕДНОЙ ВАЗЕ. Лето 1886. Холст, масло, 73,5Х60,5. Париж. Лувр

Винсент возвратился из Амстердама, воодушевленный всем, что увидел; нет, он не ошибся, он на верном пути: "Некоторые художники, которых я знаю, но не хочу называть, неустанно бряцают тем, что они зовут техникой; на мой взгляд, как раз они обладают слабой техникой". Да что там! Незачем даже вспоминать об этом "благонравном бессилии". Винсент продолжал писать - натюрморты, птичьи гнезда, кое-какие пейзажи. Но огромная работа, проделанная в Нюэнене, подходила к концу, и с ней завершились искания, продолжавшиеся почти пять лет. Все, что прежде смутно бродило в нем, все, что он тревожно старался уяснить для себя, ныне отлилось в четкие формы. Винсент знал, чего он хочет и куда идет. Он отчетливо знал это - как в нравственном, так и в эстетическом плане. Прошло время колебаний, сомнений, вопросов. Убежденный в своей правоте человек наконец-то уверенно зашагал к светлой и ясной цели.

44. ЦВЕТЫ В СИНЕЙ ВАЗЕ. Лето 1887. Холст, масло, 61Х38. Оттерло. Музей Крёллер-Мюллер
44. ЦВЕТЫ В СИНЕЙ ВАЗЕ. Лето 1887. Холст, масло, 61Х38. Оттерло. Музей Крёллер-Мюллер

"Тот, кто хочет совершить что-либо доброе или полезное, не должен рассчитывать на всеобщее одобрение или похвалу, ни даже этого желать, напротив, ему следует ожидать сочувствия и поддержки лишь со стороны редких людей, наделенных благородным сердцем" - эту фразу Ренана, которую Винсент по памяти приводит в письме к Тео, он никогда не забывает. Завтра, как и сегодня, она будет его кредо. Он служит и будет служить искусству ради самого искусства, подобно садовнику, которому нет никакого дела до того, по какой цене продаются луковицы тюльпанов и предметом какого торга они становятся.

45. ЖЕНЩИНА, ЧИСТЯЩАЯ ПОСУДУ. Лето 1885. Черный мел, бумага, 54,5Х43,5. Оттерло. Музей Крёллер-Мюллер
45. ЖЕНЩИНА, ЧИСТЯЩАЯ ПОСУДУ. Лето 1885. Черный мел, бумага, 54,5Х43,5. Оттерло. Музей Крёллер-Мюллер

"Вчера вечером, - писал брату Винсент, - со мной приключилось нечто такое, о чем я хочу рассказать тебе как можно подробнее. Помнишь те три дуба позади сада, окружающего наш дом - я корпел над ними в четвертый раз. Три дня подряд я сидел перед холстом величиной с тот, что я тебе послал, где изображены хижина и крестьянское кладбище. Главное - эти груды листьев табачного цвета, я во что бы то ни стало хотел придать им нужную форму, цвет и тон. Вечером, взяв с собой этот холст, я отправился в Эйндховен, где живет один мой приятель (Германе), владелец довольно изящной гостиной (серые обои и мебель черная с золотом), и мы повесили там картину. Так вот, никогда еще я не ощущал такой твердой уверенности, что буду делать хорошие вещи и научусь распределять цвета так, чтобы дрбиваться желаемого эффекта. На моем холсте были табачные тона, нежно-зеленый и белый (серый), даже чистый белый - такой, каким выдавливаешь его из тюбика... И хотя тот человек располагал деньгами и ему очень хотелось купить мою картину, я настолько воодушевился, увидев, что получилось хорошо, и эта картина, с ее мягкой, печальной умиротворенностью, достигнутой сочетанием цветов, создавала определенное настроение, что я просто не мог решиться ее продать. Но поскольку картина взволновала его, я подарил ее ему, и он принял ее, как я того хотел, без лишних слов, сказав мне только, что "эта штука чертовски хороша"".

46. ВЯЗАЛЬЩИЦА СНОПОВ. Лето 1885. Черный мел, бумага, 55,5Х43. Оттерло. Музей Крёллер-Мюллер
46. ВЯЗАЛЬЩИЦА СНОПОВ. Лето 1885. Черный мел, бумага, 55,5Х43. Оттерло. Музей Крёллер-Мюллер

Отныне Винсент будет жить только живописью и для живописи. Он навсегда простился с миром и с болью в сердце навсегда оставил надежду когда-либо вкусить покой и счастье обыденной жизни - иметь жену, детей, свой домашний очаг. "Вот я и говорю, - подчеркивал он в своих письмах, - что, создавая картины, я стараюсь жить, ни о чем другом не задумываясь". Винсент будет писать картины. Он будет писать, опираясь на помощь Тео, своего верного брата, не заботясь ни об общественных условностях, ни о настоящих или будущих доходах. "Как-никак мы пришли в этот мир не для того, чтобы наслаждаться жизнью, и не обязательно нам жить лучше других". Боги требовательны: тем, кто посвятил себя им, они не дозволяют побочных занятий, искусство не терпит подсобного ремесла. "Продолжай писать, сделай для начала сто этюдов, а если и этого мало, сделай двести, и посмотрим, не отобьет ли у тебя это охоту "заняться чем-то на стороне". ... Художник должен быть художником, и ничем больше". Материальные трудности, лишения, нищета - все это лишь выкуп, который надо уплатить за право числиться среди избранных рода человеческого. Всегда и за все надо платить.

47. КРЕСТЬЯНКА, ВОЗВРАЩАЮЩАЯСЯ ДОМОЙ. Лето 1885. Черный мел с легкой размывкой, бумага, 58,5Х38. Оттерло. Музей Крёллер-Мюллер
47. КРЕСТЬЯНКА, ВОЗВРАЩАЮЩАЯСЯ ДОМОЙ. Лето 1885. Черный мел с легкой размывкой, бумага, 58,5Х38. Оттерло. Музей Крёллер-Мюллер

Потрясенный сделанными открытиями, с каждым днем все больше, глубже осознавая их важность, Винсент невольно оглядывался назад на пройденный путь: "Изучение натуры, борьба с реальностью ... Не стану отрицать - годами я едва ли не тщетно, подчас с печальным итогом, брался за дело именно с этого конца". Однако, добавил он, "я нипочем не желал бы избежать этой ошибки. Я готов признать, что было бы безумием и глупостью работать в той же манере и впредь, но не соглашусь с тем, будто бы я понапрасну тратил время и силы". Как говорят врачи, "поначалу убиваешь, затем исцеляешь". Перед Винсентом открылось огромное поле деятельности: изучить, использовать потрясающие ресурсы цвета, определить, каковы плоды этих опытов, способствовать рождению нового искусства.

48. ЖНЕЦ. Лето 1885. Черный мел, белила, бумага. 56Х38. Оттерло. Музей Крёллер-Мюллер
48. ЖНЕЦ. Лето 1885. Черный мел, белила, бумага. 56Х38. Оттерло. Музей Крёллер-Мюллер

"Я все больше убеждаюсь в том, что настоящие художники не заканчивали своих картин в том смысле, который слишком часто придают слову "заканчивать", то есть не дописывали их с такой тщательностью, чтобы картину можно было после этого поднести к самому носу. Лучшие картины и как раз наиболее совершенные в техническом отношении, если смотреть на них вблизи, кажутся составленными из пятен разного цвета, положенных одно рядом с другим, и производят необходимый эффект лишь при известном отдалении. Рембрандт упорно следовал этой манере, хотя принял за это немало мук. (Добропорядочным буржуа куда больше нравился Ван дер Хельст, потому что его картины можно было также рассматривать с близкого расстояния.) ... Они (старые голландцы) не заполняли каждую точку холста ..."

49. ЭТЮД ЖЕНЩИНЫ С ШАЛЬЮ НА ГОЛОВЕ. Сентябрь 1885. Черный мел, бумага, 35Х21. Оттерло. Музей Крёллер-Мюллер
49. ЭТЮД ЖЕНЩИНЫ С ШАЛЬЮ НА ГОЛОВЕ. Сентябрь 1885. Черный мел, бумага, 35Х21. Оттерло. Музей Крёллер-Мюллер

Цвет - это поэзия. Благодаря ей живопись уподобляется пламени: в страстном, сокрушительном, как атака, порыве должна она схватить нестойкую преходящую красоту вещей и их сокровенный смысл, но, чтобы добиться этого, надо писать "на одном дыхании", научиться стремительности, поставить на службу цвету кисть удивительной подвижности. Хотя все сомнения Винсента остались в прошлом, тем не менее легкость, которой он достиг, всего лишь начало. "Это стремительность кисти дает такой мощный эффект, - прочитал он в статье о Гейнсборо. - Непосредственность впечатления при этом полностью сохранена и передается зрителю. Гейнсборо располагал к тому же безошибочным приемом, обеспечивающим цельность его композиций. Он сразу набрасывал всю картину и затем уже равномерно выписывал ее сверху вниз, не задерживая своего внимания на мелких фрагментах, не увязая в деталях, потому что главным был для него общий эффект, и он почти всегда находил его благодаря своему широкому подходу к картине, которую он охватывал, как охватывают природу, одним взглядом".

50. КРЕСТЬЯНКА,ЧИСТЯЩАЯ КАРТОФЕЛЬ. 1885. Черный мел, бумага, 35,5Х46. Кёльн. Частное собрание
50. КРЕСТЬЯНКА,ЧИСТЯЩАЯ КАРТОФЕЛЬ. 1885. Черный мел, бумага, 35,5Х46. Кёльн. Частное собрание

Винсент торопился уехать. "Здесь я только писал и писал без устали, чтобы научиться писать". Для чего же теперь оставаться в Нюэнене? Здесь он будет лишь топтаться на месте и вянуть. Он должен бежать от этих унылых степей. Но куда? Он колебался, стараясь совладать с нетерпением, от которого его вдруг начало лихорадить. Может быть, вернуться в Дренте? "Но это трудно осуществить". Не лучше ли ему устроиться в каком-нибудь другом месте? Нет, скорее всего, нет. Новые, совсем новые идеи приходили ему на ум, и все громче звучал голос инстинкта, могучий голос инстинкта, который ни разу еще его не обманывал. Мало-помалу, в его сознании забрезжила, вскоре совсем завладев им, мысль о городе - об Антверпене, родине Рубенса. Он должен покинуть страну Мауве и иже с ним, бежать как можно дальше от этой затхлой нравственной и художественной атмосферы, где теперь задыхается его душа, где он мог расти лишь в споре с другими, лишь бунтуя, в беспрестанных поисках чего-то иного и нового. "Я горю желанием видеть картины Рубенса!" - восклицал он, откликаясь на зов величайшего из мастеров цвета.

Кстати, по обыкновению стремясь оправдать свое решение в глазах Тео, Винсент в каждом письме приводил все новые и новые доводы в пользу отъезда - в Антверпене он мог бы немного поработать с обнаженной моделью. Ему, безусловно, полезно также возобновить знакомство с художниками, даже если он не сойдется с ними во взглядах. Невозможно всегда жить отшельником, "потому что подчас чертовски трудно работать в полном отрыве от мира живописи и от художников и совсем не видеть чужих работ". Это нисколько не поставит под угрозу его самобытность. "Думаю, что, даже если я захочу и сумею чему-то научиться у других, даже если я позаимствую у них кое-какие технические приемы, все равно я всегда буду смотреть на мир собственными глазами и обладать собственным видением". Как знать - может быть, в Антверпене ему даже удастся продать какие-нибудь из своих работ? На сей предмет он заручился адресами шести торговцев картинами. Дрожь нетерпения била Винсента. "Ты справедливо заметил, что в Антверпене мне будет трудно без мастерской, - писал он брату, - но я вынужден выбрать одно из двух: или мастерскую, но без работы здесь, или работу, но без мастерской там. Я решил выбрать второе, и притом с таким восторгом, словно возвращаюсь из изгнания".

На одном из последних холстов Винсента - натюрморте - изображены в символическом соседстве Библия, раскрытая на 53-й главе книги пророка Исайи, и "Радость жизни", роман Золя, вышедший всего год назад. Мрачная книга, изобилующая запретами, угрозами и проклятиями, давившая на него в юностьи, лежит рядом с другой - одно название ее, светлое, как пляска света на лужайке, само по себе уже звучит гимном надежде. Книга, символизирующая его прошлое, его борения и его трагедию, нищету и отверженность, - рядом с книгой, символизирующей его победу, его будущее. "Так, значит, вперед! ... Чем скорей я уеду отсюда, тем будет лучше!" Этот возглас словно вырвался из самого сердца Винсента! 23 ноября, оставив на месте большую часть своих работ (Подсчитано, что за два года, проведенные в Нюэнене, Ван Гог сделал около 240 рисунков и написал около 180 картин. "В мае 1886 года, после отъезда его матери, - пишет Ж. Б. де ла Фай, - грузчики сложили произведения Ван Гога в ящики и оставили на хранение у колбасника города Бреды (в действительности это был краснодеревщик по фамилии Схрауэр). Все позабыли о них, в том числе и сам художник, и позднее они были проданы старьевщику, который сжег часть этих, работ, сочтя, что они лишены какой бы то ни было ценности. Оставшиеся картины он погрузил на тележку и повез по дорогам и в конечном счете распродал их по десять центов за штуку. Большую часть картин приобрел бредский портной господин Маувен. Благодаря этой покупке было спасено все, что относится к нюэненскому периоду" (точнее, все, что сохранилось от этого периода). Следует заметить, что все это происходило в 1903 году - спустя семнадцать лет после отъезда матери Винсента) и отринув прошлое, Винсент покинул Нюэнен, этот серый, враждебный и отныне бесплодный край, и уехал в Антверпен, цветущий город, где его ждали, сверкая золотом и пурпуром, творения Рубенса. "Есть нечто необыкновенное, - писал он Тео, - в ощущении, что ты должен ринуться в огонь".

предыдущая главасодержаниеследующая глава





Пользовательского поиска




© Алексей Злыгостев, подборка материалов, разработка ПО 2001–2017
При копировании материалов проекта обязательно ставить активную ссылку на страницу источник:
http://biography.artyx.ru "Биографии мастеров искусств"

Рейтинг@Mail.ru